Когда я вновь осталась одна, то, тяжело вздохнув, снова улеглась на кровати и принялась читать письмо, которое вручил мне настоящий волшебник. Тогда у меня в душе поселилось невероятное чувство, что я была особенной, избранной, одной на миллион, и надо же, впервые в жизни мне повезло… но подобные чувства, чаще всего, бывают обманчивы. И судьба ещё не раз докажет это.
* * *
Всю ночь я проворочалась и в итоге смогла заснуть только под утро. В голову лезли абсолютно разные мысли: почему я оказалась в теле юной волшебницы? Может, это знак, и я смогу изменить историю? Могут ли другие волшебники сделать то же самое, что и я? А вдруг я могущественная ведьма и ещё покажу этому зазнайке, который держался так, будто он властелин мира? Кстати, по поводу того самого зазнайки… мысли о нём были на втором месте по важности после известия о том, что я была волшебницей.
Даже ежу стало бы понятно, что Дамблдор недолюбливал Тома, вот прям очень, и недолюбливание это было взаимным. И мне стало так страшно, вдруг этот замечательный дедушка (а он действительно был замечательным!) станет так же относиться и ко мне, раз мы с Томом «близкие друзья». А ещё мне не давало покоя то, что Том забрал мои деньги. И у него наверняка были свои планы по их использованию, за то время, сколько мы с ним были знакомы, что-то я не заметила в нём ни капли намёка на альтруизм и бескорыстную помощь другим. Но как бы то ни было, у Дамблдора было много дел, и только Том мог сводить меня по особым магазинам… так что оставалось только надеяться на лучшее.
С утра я встала никакая, но рано, что удивительно. У меня было почти такое же состояние, как перед экзаменами или аккредитацией: руки дрожали, живот урчал, а голова соображала на сто сорок шесть процентов от исходного. И всё же я оделась в своё неизменное серенькое платьице, которое накануне специально осторожно выстирала, чуток подлатала и выгладила, чулки и туфельки. В общем, постаралась выглядеть как приличный человек перед важным мероприятием.
— Куда это ты так вырядилась, Лэйн? — загоготала повариха, едва я одной из первых вошла на кухню. «Из первых» — потому, что первым как всегда был сами знаете кто.
— Никуда, — по-приютски огрызнулась я и краем глаза заметила, как на губах Тома появилась слабая усмешка.
Повариха от моей «вежливости» только хмыкнула, а потом поставила передо мной тарелку с жидкой кашей и кусок белого хлеба. Вздохнув от неприглядности пищи, я взяла в одну руку ложку, в другую — хлебушек и отхлебнула каши. Подгоревшая, безвкусная… я кашу вообще никогда не любила и не ела, сколько себя помню, даже мамину и вкусную, а уж теперь… это была пытка. Но есть было надо, так что я через себя съела ещё ложку, и чтобы заглушить противный вкус, откусила хлеб. И только после этого заметила небольшое пятно чёрного цвета на самом краю.
«Вот чёрт… — вздохнула я, аккуратно положив хлеб на тарелку, и пригляделась к нему. — Так… ну ведь пенициллин тоже получают из плесени… которая, кстати, растёт на белом хлебе! Природный антибиотик, чо! Интересно, а что хуже: умереть от отравления токсинами плесени в долгосрочной перспективе или в ближайшей от истощения?»
Пораскинув мозгами, я решила, что проблемы нужно решать по мере их поступления, и с тяжёлым сердцем принялась откусывать хлеб, отломив лишь самый край, на котором проросла колония. Правда, толку от этого было немного: хлеб был поражён уже весь. Том же, видимо, внимательно следил за моими внутренними терзаниями, и его усмешка стала только шире, ехиднее, когда я приняла правильное решение. Заметив её, я зло посмотрела в ответ, но он абсолютно непроницаемо взглянул на меня и отвернулся, тоже откусив тот самый хлеб. И мне вдруг стало так жаль этого мальчишку… это я, принцесса, двадцать семь лет питалась хорошими продуктами и вообще жила припеваючи. А он был вынужден жить вот так и периодически есть жалкие куски или чёрствого, или плесневелого хлеба.
«Может, зря я к нему так? — подумалось мне, когда я уже почти расправилась с «роскошным» завтраком. — Подумаешь, нелюдимый… поживёшь здесь и не таким станешь… но он же согласился мне помочь? Поведёт за учебниками, всё покажет. А деньги… может, он боялся, что меня ограбят? К нему-то в комнату точно вряд ли кто сунется, с такой-то репутацией, не то что ко мне… А я, неблагодарная, ещё и злюсь на него…»
— Ну что, готова? — тихо обратился ко мне Том, когда заметил, что я всё доела и выпила стакан немного мутноватой воды с противным привкусом железа. Я кивнула, пристыдившись своих эмоций, и Том встал из-за стола. — Тогда пошли, у нас много дел.