А вот со второго триместра скрывать свою беременность было уже невозможно: мой живот вырос настолько, что списывать его на полноту стало попросту нелепо. Все быстро обо всём догадались, и моя спокойная жизнь закончилась. Школа разделилась на два лагеря: одни искренне сочувствовали мне, пытались как-то поддержать или что-то сделать, а вторые открыто смеялись, издевались и крутили пальцем у виска. И первых было намного меньше, чем вторых, но в их числе была бо́льшая часть преподавателей. Конечно, нашлись и моралисты, вроде Минервы МакГонагалл, которую передёргивало от одного вида моего живота, но профессор Диппет и все остальные делали вид, что ничего не случилось, да и значка старосты меня никто показательно не лишил, так что… я старалась держаться гордо, честно выполняла свои обязанности старосты даже на позднем сроке, выполняла все домашние задания, посещала все занятия, как бы плохо себя ни чувствовала, и помогала младшекурсникам в библиотеке. И к слову будет сказать, что все, кто меня знал, и не думали смеяться, ведь я никому и никогда не отказывала в помощи, и люди это ценили. А насмешки… до конца моей учёбы оставался один триместр, и вытерпеть его я уж точно как-нибудь могла.
Схватки подкрались незаметно. Сначала у меня несколько дней довольно чувствительно тянуло низ живота, а потом, к двум часам ночи, это потягивание стало на удивление регулярным и болезненным. Поняв, что к чему, я быстро оделась и в темноте поплелась в больничное крыло, к мадам Боунс, с которой уже был в деталях обговорён весь наш план совместной деятельности. Только вот мне не очень хотелось беспокоить целительницу, тем более что до родов было ещё далековато, судя по интервалу между схватками, но перед самым завтраком, когда этот интервал стал равен пяти минутам, а схватки терпеть было уже нереально, часы вдруг остановились.
В маленьком перерыве, когда одна схватка отступила, а вторая, такая же сильная, ещё не пришла, я со слезами на глазах уставилась на свои часы, но сапфиры вместо цифр вдруг превратились в изумруды, а тоненькие стрелки замерли на времени: 10:15.
— Господи, только не сейчас… — вымученно протянула я, ведь часы были единственной возможностью хоть как-то отслеживать раскрытие шейки матки, а теперь я лишилась и их.
Совершенно не желая думать над загадкой своего подарка, я судорожно вспоминала, как же учили дышать рожениц во время моей практики в областном перинатальном центре, а в это время ко мне уже пришли и мадам Боунс, и Трэвис.
— Вот, выпей, — строго произнесла целительница, сунув мне какую-то дурнопахнущую склянку, а моё дыхание от боли то и дело срывалось в крик.
Не понимая, что и зачем, я послушно выпила снадобье, но боль отступила совсем чуть-чуть, и то через полчаса вернулась с удвоенной силой. Меня буквально разрывало от боли в этот момент! Но больше всего болела поясница. В крестец будто кто-то невидимый загонял раскалённые гвозди, один за другим, через равный промежуток времени, и терпеть эту пытку с каждой секундой было всё невыносимее. Периодически в лазарет кто-то заглядывал и выходил, но я старалась сосредоточиться на дыхании и не думать о распиравшей меня боли, понимая, что неправильным поведением могу навредить своему ребёнку.
И вот, когда больничное крыло полностью залило солнечным светом, а уже тёплые мартовские лучи грели своим светом, начался второй период родов. Но поскольку именно с началом потуг у меня перестало тянуть поясницу, то разум чуть-чуть очистился, и я смогла следовать командам умелой мадам Боунс. А ещё через какое-то время послышался судорожный детский крик, одновременно с тем, как моя боль резко прекратилась.
— Это девочка! — воскликнула Трэвис, взяв новорожденную малышку к себе на руки, чтобы обтереть её от родовой смазки и закутать в пелёнки.
Услышав, что мой кошмар закончился, что я справилась, я выдохнула и закрыла глаза, а по щекам покатились слёзы. А мадам Боунс терпеливо дождалась, пока отойдёт плацента, внимательно осмотрела её, затем дала мне опять какую-то дрянь, якобы чтобы кровило меньше, и только после этого мне в руки положили мою дочь.