И раз уж я начала рассказывать про предметы и преподавателей, то стоит сказать немного и про последний предмет, Уход за магическими существами. Некоторые профессора возмущались, что этот предмет надо было преподавать хотя бы курса с третьего, мол, для первокурсников оно было очень опасно и всякое такое, но я была рада, что он у нас был и был обязательным. Профессор Кеттлберн был… чудаком, противоположностью Доусона, и каждое его занятие было как представление в цирке, причём такое, в котором ты непосредственно участвовал и в течение которого у тебя было совершенно неописуемое ощущение неизвестности, доживёшь ты до конца занятия или нет. Но все прощали Кеттлберну лёгкие заскоки к опасным тварям за его шутейки в течение занятия, нестандартные подходы к преподаванию и просто яркие эмоции. Даже профессор Диппет, который дал Кеттлберну аж пятнадцатый (!) испытательный срок, хотя другой на его месте давно бы уволил от греха подальше. Все, кроме профессора Трэвис, которая явно его недолюбливала, хотя он испытывал к ней совершенно противоположные чувства.
Ах да, для первокурсников были ещё полёты на мётлах, но тут стоит вернуться к моей проблеме с английским, с которой я начала. С английским было всё плохо, а хуже было то, что все учебники и домашние задания были на нём. Но со временем, особенно когда узнала про Элли, дремавшую в подсознании, я смогла с больши́м трудом интегрировать с её «базой данных» в области языка. И даже выцеплять кое-какие личные воспоминания, хотя это было очень трудно, между нами как будто была стена. Так что читать у меня ещё худо-бедно получалось, но в письме Элли помочь мне никак не могла, потому что, судя по всему, сама не владела этим навыком. Именно поэтому на занятиях мне приходилось на «врачебном русском» записывать новую полезную информацию, потом вечерами садиться, переводить свои каракули, поскольку почерк у меня был мало читабелен даже в случае с обычной шариковой ручкой, про перья же не стоит и говорить, а потом кропотливо переписывать печатным на английском, чтобы пользоваться конспектами на занятиях и писать домашние эссе. В начале года я ещё как-то выплывала в основном за счёт устных заданий, но со временем письменных работ постепенно становилось больше, и в декабре на всё это уже уходило от пяти до семи часов непрерывного труда каждый божий день. Ложилась спать я самой последней, и недосып от раннего подъёма не добавлял сил и возможностей воспринимать новую информацию, что тоже сказывалось на учёбе, хотя я и старалась поддерживать заданную планку отличницы. Но сил на это тратилось достаточно.
С полётами же всё было ужасно. На самом первом занятии я по трагической случайности резко взмыла вверх, как раз когда профессор Штраус отвернулась от меня, и сразу же грохнулась с метлы и больно ударилась. Потом была истерика, слёзы, боязнь высоты и мётел, и дело даже дошло до профессора Диппета, так как я наотрез отказывалась прикасаться к мётлам. Это теперь я понимаю, что тогда «контроль» взяла Элли, и страх высоты был именно её, хотя я тоже тогда знатно испугалась, но ситуацию это мало изменило. Правда, мне на выручку как всегда пришла профессор Трэвис. Она договорилась с директором и крайне принципиальной преподавателем по полётам, чтобы я вместо практических занятий писала эссе по истории полётов, истории квиддича, правилам этой странной игры и вместе с ней судила на самих играх. И как вы понимаете, эти самые эссе в прямом смысле этого слова сжирали тонну моего «свободного» времени.
Именно поэтому я и не стала заморачиваться с крайне важным «заданием», который дал мне мистер Я-Всегда-И-Всё-Знаю, хотя и подумала в небольших перерывах в бесконечной писанине, как можно было бы поступить. Но мне казалось, что Том был достаточно умным человеком для того, чтобы самому решить подобную проблему, поэтому я крайне удивилась, когда через два дня за завтраком получила небольшое послание, в котором говорилось, что староста Слизерина хотел видеть меня сегодня после занятий в библиотеке, в которой я и так безвылазно пропадала.