* * *
В течение недели я узнала много чего интересного. Например, что моё полное имя было — Эллен Лэйн. Мне действительно на прошлой неделе исполнилось одиннадцать, было это двадцатого июля, но никто не праздновал, да и понятно почему. В приюте, в котором я внезапно оказалась, никто особо между собой не дружил, время было плохое, голодное, люди умирали пачками, и каждый крутился как мог. Но вот в одном все придерживались единого мнения: все сторонились красивого пятнадцатилетнего юношу Тома Реддла, который учился в какой-то особой закрытой школе и приезжал сюда только на полтора месяца летом. И, послушав рассказы про него от других, у меня волосы зашевелились на голове, но было поздно что-то менять: Том уже дал мне слово, а у меня не хватило бы духу попросить его отстать от меня, тем более что он слишком много знал обо мне.
Выживать приходилось в прямом смысле этого слова. Поскольку Вторая мировая была в самом разгаре, то продовольствия было очень мало. Дефицит продуктов был вызван в основном тем, что приют святого Вула был негосударственным учреждением и спонсировался за счёт церкви неподалёку, которую мы каждое воскресенье стабильно посещали. По сути, приют всё это время выживал с помощью благотворительности прихожан. Но как только началась война, производительность товаров упала почти вдвое, произошёл кризис. Люди выживали как могли, мало кто уже был способен жертвовать церкви деньги или продукты. Так что скоро я прониклась этой гонкой по утрам за завтраком и старалась прийти на кухню раньше всех, чтобы мне хоть что-то да досталось. Но первым всегда появлялся Том, и я абсолютно никак не могла понять, как он это делал. Было в нём что-то странное, определённо.
Люди боялись, что немцы могут скинуть на город бомбы, как это было три года назад в сентябре тридцать девятого года. Тогда от бомбёжки затопило целую станцию метро, в которой прятались люди. Погибло больше тысячи человек. В том же тридцать девятом году началась массовая эвакуация приютов, и детей перевозили на время в сельскую местность. Приют святого Вула и ещё несколько церковных приютов отказались от эвакуации из города, аргументировав свою точку зрения следующей фразой: «Вы бежите не к убежищу, но от своих страхов! Не будьте с их стадом — они лукавы, они прокляты! Навлекли на себя свой ад и унесут вас в бездну с собой». И все последующие годы воспитанники приюта жили в Лондоне, в страхе и нищете.
Жилось… хреново. Одно дело, когда ты ребёнок и много чего не знаешь, а другое — когда ты взрослый человек из другой, считай, эпохи, и знаешь, что может быть по-другому, но… возможностей нет. По сравнению с этой моей новой жизнью год в деревне участковым врачом показался мне курортом. В конце концов я могла в сложных случаях отправить больного в областную больницу, где были все обследования и лекарства, каких не было в нашей дыре. Теперь же этого в принципе не было. Я не могла сделать ничего.
Как раз в сорок втором году разразилась вспышка тифа. Сыпного, как я потом догадалась. Ослабленные, истощённые дети гибли один за другим, словно старуха с косой ходила за нашими спинами и косила оставшихся. Но те, кто выживал, тихо радовались, ведь теперь еду нужно было делить на меньшее количество людей, и каждому доставалось больше. Мне было так противно от этого, но эта радость была и у меня. Каждый выживал как мог. А причина была банальна до безобразия: вши и крысы.
Возбудители сыпного тифа переносились вшами, а их было достаточно. Я как сумасшедшая каждый вечер старательно вычёсывала длинные волосы и проверяла складки одежды, боясь подхватить эту гадость и умереть, как все остальные. А самое противное было в том, что я знала, как лечить тиф! Я, чёрт побери, знала! Антибиотики группы тетрациклинов — и все дела. Только вот проблема была в том, что на тот момент был известен только пенициллин, да и то его использовали только для нужд военных. Для какого-то жалкого приюта, на который всем было начхать, его точно не выделили бы. Сапожник без сапог, что называется, и это было мерзко.
Дети в приюте должны были работать. Были выделены дни дежурств на кухне, уборки этажей и санитарных комнат (туалетов и душевых). На каждого воспитанника приходилось два дня работы и день отдыха, и каждое воскресенье было выходным, потому что нас заставляли идти церковь. Во время одного из дежурств на кухне я узнала про карточную систему, действующую в то время в Великобритании. Суть была в том, что продукты первой необходимости — картофель, морковь, лук и тому подобное — можно было получить, только обменяв на купоны, и для этого надо было отстоять огромную очередь. Несколько воспитателей с группой «добровольцев» раз в неделю ходили за продуктами и тащили их на своём горбу в приют. Порой овощи были подпорчены от ненадлежащего хранения, а иногда были объедены грызунами, и от этого бывали вспышки иерсиниоза и других болячек. Хлеб, полученный в начале недели, к концу её портился, но поскольку выбора в еде не было, то приходилось есть и такой.