— Борь, а ты когда–нибудь исповедовался, — Николаев ткнул друга в бок, — мне так ни разу не приходилось. И вообще я не верующий.
— Не–а, не приходилось. Во–первых, меня тоже верующим назвать нельзя, а во–вторых в иудаизме нет вообще обычая исповеди, как в христианстве.
— Как это нет исповеди? А чем же тогда раввины занимаются? Ну кроме молитвы.
— Рабби — это вообще–то в переводе означает учитель. Имеется ввиду — учитель закона. Он может разъяснить, дать совет. Если на душе хреново — можешь прийти к нему, поговорить. Если рабби хороший — он пару слов скажет и как–то душу облегчает. Отец вот у меня тоже неверующий, коммунист был. А после маминых похорон он сидел неделю как каменный, в одну точку глядел. Дядя мой, мамин брат, привел к нам рабби. Тот с отцом часа три говорил, и он как–то ожил. Даже улыбнулся мне. И я сам один раз ходил. Когда мы с Надей разошлись. Вроде по–хорошему расстались, а на душе муторно. Поговорил и легче стало. Так, что умеют они кое–что. Я так понимаю, что и попы, и муллы этим тоже владеют. Конечно, если на догматика не попадешь, а таких в любой религии хватает. Но исповедоваться регулярно, с тем, чтобы тебе грехи отпустили — этого в иудаизме нет. Твои грехи — сам и искупай. Это Иисус придумал — на себя все грехи человечества взвалить.
В этот момент шторка на окошке исповедальне поднялась. Сквозь частую деревянную решетку был виден смутный силуэт человека в сутане.
— Подойди сюда сын мой, — сухой, надтреснутый голос из окошка выдавал человека в летах.
— Давай ты первый иди, — Гальперин подтолкнул Костю, — тебе все–таки объясниться с ним легче будет. И смотри не проколись. Держись нашей легенды. И обаяние свое включай.
— Ладно, не учи ученого, — Константин поднялся и направился к окошку.
Окошко исповедальни пришлось Николаеву на уровне груди и ему пришлось опуститься на колени на узенькую, обитую войлоком, скамеечку перед окошком. Теперь он находился лицом к лицу со священником, хотя лицо в деталях как раз разглядеть было невозможно. Лишь общие черты проглядывались сквозь частую решетку. Напряженное молчание повисло в воздухе. Священник молчал, перебирая четки и ожидая ритуальной фразы начала исповеди, а Костя молчал, так как не имел абсолютно никакого понятия что говорить. Минуты через полторы священник не выдержал.
— Что же ты молчишь сын мой? Покайся в грехах своих перед лицом спасителя нашего Иисуса Христа и пречистой девы Марии.
— Прошу прощения, монсеньор, — Костя был явно озадачен, Незнание формулы выбило его из колеи, — Не знаю я, что сказать. Грехов вроде на мне особых нет, не убивал, не обманывал, родителей почитаю, жену и детей своих люблю.
— Не называй меня так сын мой, — голос священника звучал мягко, — я не удостоен епископского сана. Я всего лишь настоятель этой скромной обители. Обращайся ко мне просто «падре». И именно сейчас впадаешь ты в грех гордыни, ибо безгрешны лишь Иисус и мать его — пресвятая дева Мария. Даже святые апостолы грешили. Человек рожден в грехе и не грешить не может. Лишь святая церковь наша может очистить раскаявшегося грешника. Для этого и существует таинство исповеди. Я постараюсь помочь тебе. Как давно ты не был на исповеди?
— Давно падре, даже не припомню, когда это было. Я же купец — почти все время путешествую.
— Не ищи себе оправдания сын мой. Ты же не с сарацинами только торгуешь, но и в христианских городах бываешь. Везде храм найти можно, а в храме священника. К мессе–то, ты когда последний раз ходил?
— Как раз в прошлое воскресенье, в Тулузе, — Костя быстро прикинул расстояние, которое можно было одолеть пешком, — а до того, месяц назад в Париже, в Нотр Дам.
— Хорошо, повторяй за мной: «Прости меня падре, потому как грешен я», и перекреститься не забудь.
Константин повторил за священником сакраментальную фразу и обмахнул себя крестным знамением. Борис тем временем внимательно следил за другом и, напрягая слух, пытался уловить каждое слово.
— Погряз ты в грехе сын мой, — в голосе аббата прорезался металл, — даже крестишься ты как византийские схизматики. Скажи мне, сомневался ли ты в господе нашем Иисусе Христе?