— Что вы, падре, ничего богопротивного. Вы можете проверить это с помощью святой воды, — Константин вытащил из кармана куртки одноразовую гелевую ручку и пропихнул ее сквозь решетку исповедальни, — это чудесное перо, привезённое с Востока, может писать целый год без чернил и не ставит кляксы. Только осторожно, оно хрупкое и может сломаться.
— Благодарю тебя сын мой, — аббат явно был доволен подарком, — ты можешь идти. И позови своего спутника.
— Но мой спутник не знает языка, — попытался отмазать друга Константин.
— Ничего, зато я знаю шесть языков. Как–нибудь мы сумеем с ним объясниться.
Костя вернулся к скамье и вкратце передал Борису суть разговора. Гальперин занял место перед окошком исповедальни, и решил взять инициативу в свои руки. Он обратился к аббату по–русски. Прокол — аббат явно не знал этого языка и ответил Борису на латыни. С грехом пополам построив фразу, Гальперин дал понять, что латынью он владеет недостаточно хорошо. Монах перешел на греческий, но тут дела обстояли еще хуже. На испанском дело пошло чуть лучше, чем на латыни, но, по мнению аббата, недостаточно хорошо и он перешел на арамейский, который для Бориса прозвучал как искаженный иврит. Ответ на иврите аббат также понял. Процесс, что называется, пошел. Для каждого из участников, собеседник говорил с ошибками, но более–менее понятно. Настоятель, видимо утомившись языковыми поисками, не слишком прессовал клиента, а Борис, пользуясь опытом предшественника, старался следовать формуле и согласованной легенде. В дополнении к Костиным грехам он покаялся в использовании проклятий в отношении своих матросов. Попытку оправдаться тем, что все шкиперы ругаются и иначе, мол матросы не будут выполнять команды, аббат не принял. В результате, наложенная епитимья содержала в два раза больше «Ave».
— Откуда ты язык знаешь, — поинтересовался настоятель после завершения исповеди.
— Я и по–арабски объясняться могу, — не растерялся Борис, — был я в святой земле, падре. Попал я в плен к османам и продали меня в рабство в Акко. Пока не выкупили, три года там провел.
Аббат заинтересовался и начал расспрашивать. В ответ, Гальперин описал ему в подробностях старый Иерусалим. Упомянул, что спускался в темницу в которой содержали Иисуса перед казнью и прошел его крестным путем по виа де ла Росса.
Монах слушал с большим интересом, благоговейно прижимая распятие к губам. Тем не менее, к концу рассказа аббат начал понемногу ерзать. Видимо сидение на жесткой скамье исповедальни утомило его.
— А что за процедуру ты выполнял после ужина, сын мой? — поинтересовался аббат, когда Борис закончил.
— Зубы я чистил, падре. Обычай у нас такой — толченным мелом зубы чистить. Из рта не пахнет и зубы меньше портятся. Из Индии этот обычай пришел. Только там для этого палочки сандалового дерева используют. А у нас сандал не растет, поэтому щетки из щетины делают. Вот мне уже почти тридцать пять лет и все зубы целые, — Борис оскалился, демонстрируя зубы, благоразумно умолчав про четыре фарфоровые коронки.
— Зубную боль господь посылает за грехи наши, — наставительно изрек монах.
— Значит немного я грешил, — развил сентенцию Гальперин, — раз у меня зубы не болят.
Аббат хмыкнул и, благословив, отпустил Бориса.
Время уже приближалось к полудню, когда друзья, облегченно вздохнув, вышли из храма и вновь направились к воротам.
— Уф–ф–ф, утомил — Константин демонстративно смахнул пот со лба.
— Это мы еще легко отделались. Видимо подарок твой его впечатлил. Да и я ему про святую землю баки залил. — Борис раздраженно поморщился, — Ох, не люблю я притворяться. Не нравится мне этот цирк. Чтоб я так жил, если еще раз пойду исповедоваться.
— А–а–а, ну его к монахам, — махнул рукой Костя, — а притворяться нам все равно придется. Нельзя же нам объявлять, что мы из будущего.
— Ну к монахам ему далеко идти не надо, — Борис усмехнулся, — он и сам монах и вокруг него почти одни монахи. А насчет притворяться — ты прав. Хотя опасность здесь имеется. И опасность очень серьезная.
— Какая же тут опасность? Легенду мы, вроде, хорошую сочинили. Не думаю, что они нас расколоть могут.
— Дело не в легенде. Я вот только что сообразил, что притворяться католиками — опасно. Когда этот поп засек, что ты по православному перекрестился, у меня, честно говоря, душа в пятки ушла. Дело в том, что если ты себя католиком объявляешь, то при нарушении канона тебя инквизиция за очко может взять только так. Вот возьми евреев — просто потому, что я историю своего народа немного лучше знаю. Их изгоняли, погромы устраивали, просто вырезали всех, включая младенцев, как Богдан Хмельницкий. Ваня Грозный, к примеру, всех, кто креститься отказался, в Десне утопил. Но это все хоть и с одобрения церкви, но не самой церковью. А вот выкрестов, которых засекли или просто заподозрили в тайном исповедовании иудаизма — инквизиция на них отрывалась по полной и дело заканчивалось костром почти без исключения. Да и с протестантами аналогично поступали. Вспомни «Тиль Уленшпигель». Хорошо еще, что мы к бенедиктинцам попали. У доминиканцев, боюсь, мы бы уже на дыбе висели.