Соби не реагирует, даже сигарету к губам не подносит, хотя дорожка пепла на конце всё растёт. Только мрачнеет как-то.
— Не молчи, Соби, — тороплю я. — Рассказывай.
— Я рассказал обо всём.
— Нет, не обо всём. Где это случилось? На его фирменном столе из красного дерева? Или может, на этом дорогущем ковре на полу?
Странно, но мой насмешливый тон уже на него не действует. Соби как будто закрывается, натягивая маску полного равнодушия. И даже голос его почти не выдаёт.
— У стены.
— Стоя?
— Да.
— И что ты чувствовал?
Всё-таки его маска спадает — клей оказался хлипким. Соби поднимает голову и смотрит мне в глаза то ли с ноткой ненависти, то ли с ноткой гнева. По крайней мере, ноздри раздуваются.
— Что именно ты хочешь узнать? — получаю я уже в третий раз этот вопрос. Но теперь заданный не убито-смиренным, а раздражённым тоном.
— Я, кажется, поставил чёткий вопрос. Мне повторить?
— Хочешь знать, как это было?! — у Соби глаза распахиваются от злости. Он подаётся вперёд и отшвыривает тлеющую сигарету в сторону.
— Да, хочу!
— Быстро и бездушно — вот как это было!
Он резко выдыхает и отворачивается. Я и сам успокаиваюсь. Смотрю в пол, натыкаюсь взглядом на непотушенную сигарету, машинально подхожу и придавливаю её носком ботинка. Усмехаюсь.
— Наверное, сохранил боевые трофеи на память?
— Не знаю. Не спрашивал, — отрезает Агацума, не поворачиваясь.
Держу пари, не будь он непосредственным участником этих событий, смог бы трезво и оценить ситуацию, и отследить мишень моей иронии, и даже не упустил бы случая тоже проехаться по дорогому сенсею. Но он, конечно же, не может.
А ещё он на меня злится. И не столько за то, что я вытянул из него наружу это дерьмо, да ещё и таким способом, сколько за то, что не собираюсь оправдывать возложенных им на меня надежд. А я ведь всё понимаю…
Он пользованный, бывший, второсортный. Во всех смыслах слова. Бывший воспитанник, отвергнутый Боец, осквернённый ученик. Сначала ему подарили надежду в обмен на Ушки, потом отпихнули от себя, пообещав, что подберёт кто-то другой. А этот другой не то чтобы спешил наклоняться. Если раньше у меня ещё были мысли упрочить нашу Связь, сделать контакт немного глубже, в разумных пределах, то теперь эта тема для меня табу. Мне унизительно, мне противно. Это тело уже уродовали, эту душу уже вырывали, дробили на несколько частей и грубо пихали обратно, в это сердце уже навтыкали острых булавок.
Я понимаю, чего он подсознательно ждёт и на что надеется. Что я вылечу его тело, что я выну его душу, соберу в красивую мозаику и бережно верну на место, что я вытащу булавки из его сердца. Я бы смог это сделать, но знаю, что бесполезно. Булавки вытащу, раны заживут, но рубцы всё равно останутся. А я не хочу мириться с рубцами его прошлого. Не хочу смотреть на них и каждый раз вспоминать, как оказался бессилен. Уж лучше не трогать вовсе, по крайней мере, не будет обидно за впустую потраченные силы и за дурацкую надежду, которая обязательно появляется, когда решаешься за что-то взяться. Это как подыхающая бабочка, утыканная иголками. Помочь ей уже нечем, остаётся только ждать, пока она совсем перестанет трепыхаться. Если ничего не делать, то и разочаровываться после неудачи не придётся. Это вовсе не тот случай, когда не сделаешь — не узнаешь. Всё уже известно наверняка.
А что до Соби… Я понимаю, что ему нужно. Но давать не буду — пусть сам берёт. Так и быть, позволю ему зашивать свои раны моими нитками. Но не стану давать надежду на то, что смогу подарить для жизни чистый лист. К тому же он не должен видеть мою неудачу, если я попытаюсь сковырять с листа въевшиеся старые краски. Так что и пытаться не возьмусь. Просто разрешу ему рисовать дальше, поверх того, что уже есть.
Я допустил серьёзную ошибку, так поспешно согласившись взять Соби. Знай я наперёд всё то, что знаю теперь, ни за что бы не разделил с ним Имя. Дождался бы своего, природного, нового, чистого, не осквернённого чужой одержимостью. Но теперь деваться некуда, отступать нельзя. Если порву Связь и откажусь от Соби — фактически подпишу пакт о капитуляции. А это не по мне. Ублюдок должен видеть, что мне плевать, более того — должен знать, что и Соби теперь на него плевать, и это всецело моя заслуга. Пусть на самом деле Агацума думает что хочет, важно — создать видимость. А как именно — это проще простого. Во-первых, никакого больше Минами. Вообще. Во-вторых, так его прогну, чтобы лишних мыслей и сомнений не осталось, кто его истинный хозяин. В этом, кстати, наши цели совпадут, ведь он сам этого хочет. Другой вопрос в том, что мои методы его, пожалуй, не устроят. Но это ничего — он всего лишь Боец, привыкнет, перетерпит. Ненужные мысли появляются от хорошей жизни, а в процессе той, которую я ему устрою, обо всяких глупостях думать ему будет некогда. И чем раньше я начну, тем лучше.
— Агацума.
Соби медлит немного, потом всё же поворачивает голову ко мне.
— Есть два приказа.
— Я слушаю, Сэймей, — откликается он ничего не выражающим голосом.
— Во-первых, с этого момента мы перестаём играть в «клещи». Я больше не намерен вытягивать из тебя слово за словом. Я спрашиваю — ты отвечаешь. Отвечаешь честно, без недомолвок и лжи. Без пауз и заминок. Всегда. Это приказ.
Собравшись, делаю внушительный посыл по Связи. Такой, что Соби пробирает дрожь от кончиков пальцев до макушки. Он распахивает глаза, даже выгибается слегка и расслабленно обмякает.
— Да, Сэймей.
— Надеюсь, ты хорошо меня понял. И второе… Ты больше не будешь общаться с Минами Ритсу.
Вот теперь Агацума смотрит на меня почти с ужасом. Наверняка не представляет, как это осуществить, учитывая, что он по-прежнему ученик Минами. Ну ничего, я этот момент уже продумал.
— Ты можешь говорить с ним только на учебные темы. Больше ни на какие другие. Ты не будешь приходить к нему, не будешь здороваться. Не будешь отвечать на его звонки. И… вот ещё что.
Шарю глазами по столу, нахожу его телефон, беру и кидаю Соби на колени.
— Удали его номер, сотри все звонки и сообщения, если есть. И заблокируй номер.
Агацума медленно, словно оттягивая момент, открывает крышку раскладушки, нажимает несколько кнопок, хмурясь, потом поднимает голову.
— В моём телефоне нет этой функции.
— Ладно, значит, просто не отвечай. И каждый раз, как будет звонить, стирай. Не общайся с ним. Это приказ.
На этот раз Связь не трогаю — Соби меня понял. И что-то мне подсказывает, не так уж неприятно ему будет выполнять этот приказ. Быть Жертвой — значит, принимать за двоих и решения, и ответственность за них. Быть Бойцом — значит, иметь возможность всю ответственность на свою Жертву переложить. Я дам Соби шанс воспользоваться этой бойцовской привилегией.
Закончив ковыряться в телефоне, Агацума захлопывает крышку и кладёт его на пол.
— Это всё?
— Как ты со мной разговариваешь?
Соби опускает ресницы, сжимает зубы — желваки двигаются.
— Прости, хозяин. Я понял твой приказ. Будет выполнено.
— Так-то лучше, — киваю я и иду к двери. — Не приходи ко мне. Понадобишься — позову.
Он не отвечает. Уже у выхода я оборачиваюсь, но Соби по-прежнему сидит у стены, и из коридора мне его не видно. Зато виден стол. А на столе стоит та самая уродская картина, которая взбесила меня в прошлый раз: две половины, синяя и красная, зависшая бабочка по центру и рука, с которой она взлетает, чтобы раствориться и сгореть в пламени. Ну ведь уродство же?
Я задерживаю взгляд на картине, почти собираюсь отвернуться, но тут меня будто пронзает булавкой под рёбрами. Смотрю на холст уже во все глаза, часто моргая и не веря тому, что внезапно пришло на ум.
Соби… Я только сейчас понял. Я думал, бабочка взлетает с ладони, чтобы погибнуть в другой половине картины. Но всё неверно. Я ошибся, Соби. Это не его ладонь…
И бабочка не взлетает. Она садится…
Иллюстрация к главе:
http://www.snapetales.com/index.php?ch_id=90627
====== Глава 25 ======
Безумная ночка плавно перетекает в напряжённое утро. На часах холла старого корпуса половина шестого. Ненавижу это время суток. Вроде бы сегодня — уже не вчера, но ещё и не стало завтра. На час-другой ты как будто застываешь в мизерном отрезке времени, дожидаясь нового, пока ещё ничем не испорченного дня. Хотя с уверенностью могу сказать, что грядущий денёк будет в разы паршивее предыдущего, если учесть, что я затеял.