Выйдя от Агацумы, первым делом иду к себе отмываться и переодеваться. На руках кровавые разводы, и костяшки всё ещё неприятно саднит. А хорошо я его отделал, кстати. Честно говоря, не ожидал от себя такого. Впредь нужно быть сдержаннее, а то веду себя как малолетний вспыльчивый идиот. Да и на Соби такие методы не действуют. Зато хоть душу отвёл — уже легче стало.
По пути к себе отлавливаю довольно странную атмосферу, окутавшую весь учебный комплекс. Вроде бы привычная ночная тишина, но кое-где в кабинетах учителей и комнатах учеников горит свет. Как будто вся школа затаилась в ожидании чего-то. Новости у нас расползаются со скоростью звука — не сегодня ночью, так уже на рассвете все до единого будут знать о происшествии на полигоне. А кто в нём участвовал? Правильно. Как обычно, Аояги Сэймей — больше некому.
В комнате позволяю себе только пятиминутный душ и чашку крепкого кофе. Напоследок с жалостью смотрю на заманчиво расстеленную постель и снова отправляюсь на улицу. А здесь уже начинает сереть, едва-едва заметно, но приближение рассвета чувствуется. Через полчаса наверняка выключится уличное освещение.
Отлавливая лёгкое дежавю, вхожу в административный корпус и иду прямиком в лазарет. Не могу ждать утра, чтобы узнавать скорбные новости от кого-то другого. Лучше сам всё разведаю, если найду хоть одного сонного медика, который уделит мне несколько минут. Распахиваю двери белоснежного коридора и приближаюсь к регистрационной стойке, за которой клюёт носом дежурная. Уже открываю рот, чтобы растормошить её и спросить, в какой палате Хироши, но тут из противоположных дверей появляется Саки с картонным стаканчиком в руках.
— Сэймей?
Дежурная даже не просыпается — лишь вздрагивает и ниже сползает на стуле. Подхожу к Саки и останавливаюсь напротив, бегло оглядывая её с головы до ног.
В женской красоте не понимаю ровным счётом ничего, но Саки действительно очень симпатичная: одета всегда с иголочки, волосы уложены ровно — ни одной волосинки не выбивается. Сейчас же смотреть на неё неприятно. На голове кривой растрёпанный хвост, глаза запали, губы обветрены и искусаны, а судя по тому, как болтается на ней безразмерная мятая рубашка, явно не свою второпях схватила.
— Рассказывай, — киваю ей, готовясь к худшему.
— Пойдём поговорим внутри.
Она разворачивается и, сутулясь, идёт через вторые двери в сторону палат. Я — за ней. В холле сажусь на низкий неудобный диван, Саки подходит к автомату с напитками, наливает второй стаканчик чёрного кофе и протягивает мне. Усевшись рядом, она опускает голову и вертит в пальцах свой. Я не тороплю её, делаю небольшой глоток кофе и отставляю на стол — гадость редкостная.
— Его закончили оперировать только час назад, — наконец тихо произносит Саки, глядя в пол. Молчит какое-то время, а потом громко всхлипывает, и её лицо искажается уродливыми изломами. — Это я виновата…
— Что сказали врачи? — спрашиваю я, стараясь не смотреть.
— Дайчи ударил его ножом…
— Это я видел. Дальше.
— Было так много… крови… — она с трудом проталкивает слова через стиснутые зубы. — Это моя ви…
— Стоп. Оправдываться потом будешь перед Хироши — меня это не интересует. Что сказали врачи и когда он поправится?
— Откуда мне знать, Сэймей?! — Саки поворачивает ко мне зарёванное мокрое лицо. — У него пробито лёгкое, и он без сознания. Когда придёт в себя — неизвестно, если вообще придёт. Меня пустят к нему только утром!
У меня вертится на языке слово «идиоты», но я молчу. К сожалению, не слышал, чтобы хоть один системный работал медиком. Мы — лучшие лекари для себя и своей пары. Врачи то ли не понимают этого, то ли не хотят понять. У них наука с Системой в голове не стыкуются. Лучшим лекарством для Хироши сейчас был бы собственный Боец, но эти «целители», несмотря на то что работают в этой школе, до сих пор не верят в чудеса нашей регенерации. Может, они и бывают на поединках, и в курсе, что такое Сила, но, как только к ним попадает тяжёлый пациент, вера в чудеса куда-то враз девается. Сначала будут прыгать вокруг него со своими скальпелями-трубками-бинтами, а потом запрут в палате, ожидая результатов. А ведь системного можно даже с того света вытащить, если к нему вовремя пару пустить.
— С лечащим врачом говорила?
— Он не слушает… — Саки всхлипывает последний раз и вытирает нос рукавом.
— Знаешь, в какой он палате?
— В самом конце коридора, — она невнятно кивает в том направлении.
Вздохнув, поднимаюсь на ноги.
— Идём.
— Куда? Там же санитар дежурит.
— Пошли, я сказал.
Саки следует за мной, уже не возражая. До нужной палаты остаётся не больше пяти шагов, когда дорогу нам предсказуемо преграждает здоровенный детина в синем медицинском костюме.
— Утро доброе, — ухмыляется он, сложив руки на груди. — Куда направляемся?
Мне приходится задрать голову — ростом он с приличный шкаф.
— Будет лучше, если вы её пропустите, — говорю я без предисловий.
— Пусть подружка приходит днём — здесь не дом свиданий.
— Она не подружка, а его Боец. Пропустите.
— Я же хочу помочь, — вклинивается Саки. — Я поделюсь с ним Силой, он поправится быстрее, вот увидите.
Санитар закатывает глаза и громко цокает языком.
— Деточки, вы не заигрались? Ваш друг под наблюдением хороших врачей, но пока в кризисном состоянии. Мы ждём, когда сможем перевести его из реанимации в обычную палату. Так что сейчас идите-ка по своим норкам и спокойно спите. Нечего здесь шляться в шесть утра.
Саки беспомощно поворачивается ко мне. А меня, ко всему прочему, разбирает жгучая досада. Не за то, что Бойца не пускают к Жертве, а за то, что в школе ещё остались такие вот неверующие кретины.
Глубоко вздохнув, смотрю ему прямо в глаза.
— Послушайте меня внимательно. Сейчас вы отойдёте в сторону и не станете нас больше задерживать. Вам ясно?
У системных с рождения есть что-то вроде невидимого ретранслятора, который принимает все наши сигналы, начиная с внушений и заканчивая приказами. В поединке мастерство Жертвы определяется ещё и тем, насколько она сумеет свой ретранслятор приглушить, чтобы не повестись на уловки противника. А вот на обычных людей воздействовать удаётся пятьдесят на пятьдесят — не заложено в них умение нас слышать.
Санитар, однако, меняется в лице, как-то весь подбирается и непроизвольно тянется к горлу.
— Ты эти… свои фокусы оставь, понятно?
Ну да. Уже оставил, развернулся и пошёл. Делаю ещё один глубокий вдох, напрягаясь всё сильнее.
— Я, кажется, чётко сказал: отойдите в сторону. Отойдите, сядьте за свой стол и продолжайте читать газету. Отойдите и не смейте нам мешать. Уйдите с дороги. Не задерживайте нас. Не препятствуйте нам. Отойдите.
Санитар ещё колеблется, но я вижу, что сопротивляться ему становится всё труднее. Чтобы ускорить процесс, Саки уже поднимает ладонь, намереваясь ударить по нему грубым гипнозом, но я вовремя пресекаю попытку.
— Дура, не трать Силу — она тебе сейчас понадобится.
Саки испуганно одёргивает руку и замирает.
— Вам… вам туда нельзя, — бормочет этот парень, но уже совсем неуверенно.
— Нам — можно, не беспокойтесь. Просто отойдите и сядьте за стол. Отойдите с дороги. Не мешайте нам.
А из меня бы, наверное, неплохой отец вышел, терпеливый, когда детям нужно повторять одно и то же по нескольку раз. Санитар потерянно моргает, двигает губами, но звука уже нет. Потом, поколебавшись несколько секунд, медленно разворачивается и, как будто на автопилоте, доходит до стола и усаживается. Послушно берёт в руки газету, разворачивает… и его глаза останавливаются где-то посередине страницы, зрачки не двигаются. Кажется, я немного переборщил. Ну да ничего. Голова у него потом немного поболит — и всё.