Агацума уже расправился со своим заданием: исписанные чернилами листы лежат поверх распечатанных, ручка закрыта. Несколько секунд он смотрит на меня безо всякого выражения, а потом вопросительно поднимает бровь. Я морщусь. Да пошёл он. Сам разберусь. Не хватало ещё…
Ну да, ну да. Сам. С элюцией. Один на один. Мы и так с ней уже минут десять друг на друга таращимся, а дело не движется.
Продолжаю с умным видом рассматривать текст вопроса и снова чувствую его ботинок впритык к собственному. Отрываюсь от задания и склоняю голову вбок. Агацума, ты нарываешься. Очень сильно причём.
Но Соби, делая вид, что не понимает намёков, указывает глазами на мой лист. И взгляд у него при этом как будто… требовательный. «Ну-ка, покажи, какую оценку ты принёс из школы сегодня». Как-то так. А он ведь не отстанет. Интересно, как догадался, что я увяз? По настроению или по тому, что писать перестал?
Покосившись на стоящую к нам спиной Нагису, осторожно разворачиваю листок к нему. В самом низу строчка «8, 12, 19. Элюция = ?» обведена три раза — это я создавал видимость работы, пока размышлял. Соби улыбается чему-то и переворачивает ко мне свой лист. И в первой же строчке: «Элюция, то есть удаление системной материи из базовой при сворачивании Системы, имеет постоянный алгоритм…»
Нет, ну прекрасно. Просто отлично! Словами, обычными, человеческими, нельзя было спросить?! И сразу было бы понятно, что речь идёт о том, как Система влияет на обычный мир и переделывает его материю под себя.
Снова глянув на Саган, хватаюсь за ручку и самым позорным образом сдуваю у Соби несколько особенно удачных формулировок. Ведь три этих вопроса — это ровно та дисциплина, которую досконально изучает у Нагисы он. Понятное дело, и терминология у них более обширная.
Когда уже порядком затянувшийся телефонный разговор наконец-то завершается и Нагиса, всё это время стоявшая к нам спиной, поворачивается, захлопывая раскладушку, мы, как два прилежных ученика, уже сидим, перечитывая каждый свою работу. Саган, ухмыляясь своим каким-то мыслям, возвращается за стол и готовится вновь прилипнуть к ноутбуку, но, посмотрев на часы, несколько раз звонко щёлкает пальцами:
— Всё, всё! Ваше время вышло! Отложите ручки!
Мы с Агацумой поднимаем головы и смотрим на неё, потом непроизвольно — друг на друга. Никаких ручек у нас в руках уже давно нет. Трепаться нужно меньше, сенсей.
— Давайте вашу работу, Аояги-кун. Что вы там написали?
Она опять несколько раз щёлкает пальцами, как будто в западном бистро официанта подзывает. Встав, подхожу к её столу и протягиваю исчерканные листы. Нагиса долго читает то, что я написал, то хмурится, то морщится, то вообще качает головой. От меня не ускользает, что самым внимательным образом она знакомится с ответами именно на восьмой, двенадцатый и девятнадцатый вопросы. Тем самым ещё больше закрепляя уверенность, что эти формулировки подбирала специально для меня, чтобы сбить с толку или попросту завалить.
— Всё верно, — наконец нехотя признаёт она, так и не найдя, к чему придраться. — Наверное, долго готовились, Аояги-кун?
— Долго, сенсей, — серьёзно отвечаю я. — Два дня.
— Что ж, это видно. Остаётся надеяться, что такие же результаты вы сможете показать и на следующих экзаменах. Правда, к ним вам будет намного сложнее подготовиться, не посещая занятий. — Нагиса ядовито улыбается, быстро расписывается в табеле и протягивает его мне. — Можете быть свободны. Ну а у тебя, Агацума-кун, что получилось?
Соби поднимается со стула, но смотрит почему-то не на неё, а на меня. Подойдя к Саган, протягивает ей все листы и замирает. Она бегло просматривает ответы на теоретическую часть и впивается глазами в уравнения.
— Не поняла тут… Чему равна скорость «гамма» при радиусе десять метров?
Она хмурится и постукивает ногтём по бумаге, но Соби почему-то молчит. Нагиса выжидающе поднимает голову, смотрит на него, на меня, кривится как иссохший апельсин и раздраженно заявляет:
— Аояги-кун, да уберите вы это!
Убрать что? Что я опять не так сделал за последнюю минуту? Агацума поворачивает голову ко мне, тоже чего-то ожидая. И тут я понимаю…
— Приказ отменяю, — цежу сквозь зубы, и щёки вспыхивают.
— Шестьдесят два километра в час, — тут же чеканит Соби.
Уверен, он бы смог обойти мой приказ, если бы не хотел поизображать страдальца. Какая-то прям показуха персонально для меня.
— Да? Неужели?! А погрешность ты не учёл?
— Погрешность справедлива только для открытого пространства. В условиях задачи речь идёт о замкнутом помещении.
— Замкнутое помещение — не вакуум! Когда же вы научитесь включать воображение?! Если ты будешь сражаться на корабле посреди открытого моря в шторм, ты просчитаешь раскрытие Системы тоже с dp4? Или всё-таки радиус уменьшишь?
Зря я надеялся, что всё будет так же быстро и просто, как со мной. Агацума, конечно же, возражает в ответ, настаивая на правильности своей формулы, Нагиса чинит ей новые абстрактные препятствия, он их обходит, вываливая на неё кучу цифр и данных, она цитирует какого-то Циммерманна…
О чём они спорят, я представляю лишь в общих чертах — нас в такие частности не вводили, — поэтому слушать их не очень интересно. Как будто дискутируют два доктора такой науки, о которой только по телевизору слышал. И оставаться здесь не хочется, и уходить, обрывая Нагису на полуфразе, уже неприлично. Поэтому я незаметно присаживаюсь на край металлического стола и терпеливо жду.
Страсти немного утихают лишь спустя семнадцать минут — я засекал. К этому времени даже я, не разбирающийся в тонкостях системной материи, начинаю понимать, о чём разговор, а у них одни и те же аргументы начинаются уже по третьему кругу. Что мне пока не совсем ясно, так это почему Нагиса вообще спорит с учеником. Если он ответил неверно, отправила бы его восвояси и назначила бы пересдачу. А если он прав, то о чём спорить? Кто-то здесь явно упёрся рогом и не намерен сдавать позиции, вопреки здравому смыслу. И этот «кто-то» точно не Соби, хотя и он уступать не торопится.
На двадцать первой минуте Саган капитулирует. Под твёрдый монотонный голос Соби несколько раз устало кивает, машет рукой и молча расписывается в его табеле. Как я понял, с его формулой не согласилась, но доказать, что она ошибочна, тоже не смогла. Если бы я был арбитром в их споре, я бы объявил абсолютную ничью.
Когда мы, простившись с утомлённой Нагисой, выходим из лаборатории, на часах уже почти десять, и снаружи стемнело окончательно. А уличные фонари, которые могли бы хоть как-то осветить нам путь, почему-то до сих пор не включены. Нет ни луны, ни звёзд, ни вечерней серости. В коридоре царит непроглядная мгла, и я только по колышущимся занавескам угадываю расстояние от окон до стены.
Соби же, похоже, плевать на мрак. Свернув табель в трубку, он уверенно идёт в сторону лестницы, ни разу не сбившись с шага. Нам, в принципе, рассказывали, что у Бойцов очень острое зрение в темноте, но чтобы так… Его светлые волосы служат мне прекрасным ориентиром, как маяк, и я бесстрашно ступаю следом. Только когда доходим до освещённой лестничной площадки, наконец разбиваю тишину:
— Зачем ты это сделал?
— Что именно? — Соби, спускаясь по лестнице на три ступеньки впереди, достаёт из кармана пачку сигарет.
— Помог мне.
Он останавливается и оборачивается так резко, что я чуть не врезаюсь в него. Смотрит долго и неуверенно. Наверное, у него в голове сейчас лампочками вспыхивают всевозможные варианты ответов. А он гасит их одну за другой, решая, какую выбрать. Как в американском фильме про Терминатора, который я видел в детстве.
— Я думал, ты хочешь уехать из школы как можно скорее. Чем раньше всё сдадим, тем раньше сможем уехать, разве нет?
— И что?
— Чтобы дело двигалось быстрее, возможно, нам стоит… помогать друг другу?
Я пока молчу на такое откровенное предложение, и Соби, потупив взгляд, тихо добавляет:
— Извини, если ошибся. Мне казалось, я понял твои намерения правильно.