Я Мимуро, конечно, не советчик, не наставник и не совесть, но высказаться хочется. Однако едва мы выходим из зала и я делаю шаг в сторону холла, он, не сказав ни слова, разворачивается и берёт прямо противоположный курс, на библиотеку. Вряд ли ему, человеку, за несколько лет не разобравшемуся, по какому принципу расставляются книги на полках, действительно приспичило почитать — просто почувствовал, что я собираюсь немного прополоскать ему мозги. Ну и ладно. Его Боец — его проблема, а не моя. Пока мы вместе учились, Мимуро был мне интересным собеседником и удобным приятелем. Но раз я ухожу… зачем мне лезть в дела, которые меня теперь тем более не касаются?
Из-за Fearless я напрочь забыл сказать Соби о планах Ямады-сенсей и о том, что через несколько дней нам предстоит ночная битва, и, полагаю, не одна. Он сам подходит ко мне следующим днём, причём выбрав для этого не самый удачный момент.
За обедом я оказываюсь в полном одиночестве, потому что Мимуро, видите ли, предпочёл сидеть вместе со своей новой подружкой. Уж не знаю, до чего они там договорились накануне, но теперь, по крайней мере, оба не выглядят так, словно пятьдесят пять секунд из шестидесяти придумывают друг для друга наиболее мучительные варианты смерти.
Когда я предложил Мимуро присоединиться ко мне, он только рассеянно пожал плечами и заявил, что обедать будет со своим Бойцом, а раз я Бойцов за одним столом не терплю, сядут они отдельно. Ума не приложу, с чего он выдумал эту чушь. Наверное, слышал, как я тогда Соби отшил, когда он пытался пристроиться напротив. Но Мимуро ведь знает, что спутников своих приятелей я спокойно перевариваю. Значит, за что-то на меня обиделся и вздумал выпендриться. Только вот за что — загадка. Неужто за вчерашнее, когда я встал на сторону Мэй? Или за то, что чувствует себя временной заменой Хироши, которого я, кстати, так и не навестил? Или у него просто настроение плохое? Оно у него, честно говоря, после приезда Мэй вообще ни к чёрту, а сорваться не на ком. Но раз он выбрал в качестве жертвы меня… наплевать. Вот пусть и сидит теперь в демонстративно противоположном углу зала и хлебает свой переслащённый чай.
С такими мыслями раздражённо вскрываю палочки, наливаю соус в пиалу, расплескав несколько капель, и лишь смутно замечаю, что сегодня на обед мои любимые сашими с креветками.
— Здравствуй, Сэймей.
Соби, как обычно, вырастает из ниоткуда, и я, вдобавок ко всему, умудряюсь облиться чаем. Пока я, чертыхаясь, вытираю пятно салфеткой, он отодвигает стул и садится возле стола. В руках у него нет даже чашки, так что технически он ко мне не подсел, а просто устроился рядом. Откуда у него, интересно, это умение так виртуозно обходить приказы и запреты? Не иначе как годы тренировок — наверное, в детстве слыл бунтарём.
— Ну чего тебе? — бурчу я, окончательно растерев пятно по штанине, к которой теперь до кучи прилипли мокрые катышки салфетки.
— Утром я говорил с Ямадой-сенсей. Почему ты не сказал мне, что в пятницу будет общая тренировка?
Об общих ночных тренировках редко бывает известно заранее. Как правило, их изюминка в эффекте внезапности. Сидишь себе вечером в комнате, прилежно делаешь уроки — и тут радио-динамики в коридоре взрываются зубодробительным сигналом, похожим на сирену. А следом за ним Нана объявляет о начале тренировки и о том, какие миссии на ней ожидаются. И понеслась… Бывает, конечно, что тренеры предупреждают за несколько дней. Но наш случай явно из первой категории, иначе бы Ямада-сенсей не понижала голос до шёпота, когда рассказывала мне о планах на пятницу.
Так что если бы Соби не подошёл ко мне или Ямаде, пребывал бы в неведении до последнего момента.
— Сегодня только вторник. Я успел бы тебя предупредить.
Соби смотрит на меня взглядом человека совершенно не убеждённого, чуть хмурясь, а потом констатирует:
— Ты забыл.
— Я не забыл! Тебе не обязательно было знать об этом за три дня. Зачем ты вообще подошёл к Ямаде? Я же сказал, что всё выясню и тебе сообщу.
— Я подошёл к ней, потому что предполагал, что ты забудешь, — на этом месте в его голосе появляются неприятные нотки упрёка: — Ты обещал мне, но забыл.
— Я ничего тебе не обещал!
Видавший виды крепкий стол выдерживает мой удар кулаком, а вот попавшая под раздачу чашка — нет. Крупные осколки тонут в остатках тёмного чая на полу.
Разговоры в столовой становятся в несколько раз тише, а головы, будто механические, синхронно поворачиваются на звук.
— Сэймей, — продолжает Агацума своим возмутительно спокойным голосом, будто ничего не случилось, — я хочу быть уверен в тебе. Но не могу на тебя положиться, пока ты будешь обо мне забывать.
Я прикидываю, что лучше бы вписалось в его физиономию: тарелка или сразу целый поднос.
— Ты смеешь предъявлять мне претензии? — с усилием заставляю себя улыбнуться, хотя губы слушаются отвратительно.
— Нет, всего лишь прошу, чтобы ты…
— Значит, ставишь мне условия?
Соби опускает глаза и вздыхает, как нерадивый отец, не сумевший доступно объяснить своему пятилетнему чаду, почему Земля круглая.
— Ты забылся, Боец. Я накажу тебя, — сообщаю я хорошо поставленным голосом ведущего прогноза погоды. И даже умудряюсь запихнуть в себя кусок креветки, которая теперь кажется на вкус варёной резиной.
Агацума никак не реагирует на моё заявление, не двигается и глаз не поднимает. Я хорошо чувствую чужие эмоции, и от него сейчас разит не страхом, как положено, а почему-то досадой. И это выбешивает окончательно.
Только моё бешенство, в отличие от других людей, не взрывное, а опасно низкой температуры. Я даже съедаю ещё одну безвкусную креветку, успевая и формулировку продумать. Тщательно вытерев пальцы салфеткой, наклоняюсь к Агацуме ближе.
— Та картина для выставки, Соби… с луной. Ты закончил её?
— Да.
— Вот и прекрасно. Потому что сейчас ты пойдёшь, возьмёшь нож и порежешь её на двенадцать ровных полосок.
Соби наконец вскидывает голову.
— Сэймей…
— Молчать!
На этот раз удар по столу отдаётся звоном в пиале. Несколько сидящих рядом учеников даже вздрагивают, и их взгляды, как намагниченные, снова притягиваются ко мне.
— Иди. И уничтожь. Свою. Картину. Немедленно. Это приказ.
Меня сегодня укусила муха злости на Мимуро, а вот какая — Соби, понятия не имею. Но возможно, что она у нас одна на двоих. Потому что сначала он сыпал на меня соль обвинений и выставлял счета с претензиями. А теперь, вместо того чтобы, как обычно, что-то удушливо пробормотать и тихо уползти, вскакивает с места и вихрем вылетает из столовой. Его уже нет в зале, а ножка качнувшегося стула только-только встречается с полом, да порыв ветра обдает лицо лишь сейчас.
Мышцы во всём теле деревенеют, кулаки и зубы сжимаются. А у меня больше и чашки нет, чтобы в неё вцепиться. Усилием воли заставляю себя остыть и вновь взяться за палочки. Когда подцепляю ещё одну ненавистную креветку, замечаю, что в столовой стало подозрительно тихо. Лишь подняв голову, понимаю, что половина всех присутствующих до сих пор пялится на меня: кто с ужасом, кто с отвращением, кто с неприкрытой ненавистью. Конечно, они всё слышали… В ответ я улыбаюсь им, кладу в рот эту чёртову креветку и медленно, тщательно пережёвываю, пока эти уроды наконец не отворачиваются. А потом встаю и, так и оставив на столе поднос, а на полу — разбитую чашку, тоже ухожу.
Дурацкое ощущение, как будто я участник театра одного актёра, регулярно дающий одно и то же представление. Всё это со мной уже было, две недели назад после показательной дуэли. Так же от меня шарахались, шептались за спиной и провожали неприязненными взглядами. Нет, вру. Кое-что всё-таки изменилось. Теперь они не садятся возле меня во время обеда, я соседствую с тремя пустыми столами. Хорошо ещё, что я больше не посещаю занятия, а то в лекториях бы прочувствовал свою «проказу» в полной мере.