— Сэймей, я подумал… — начинает Накахира, не дождавшись от меня более вразумительной реакции. — Она же совсем одна, у неё никого нет. Все её друзья или знакомые только из нашей школы, она даже почти на все каникулы здесь остаётся. Что она будет теперь делать? Как?..
— И что ты хочешь?
Накахира тяжело вздыхает, поднимает голову и твёрдо смотрит мне в глаза. Тем самым взглядом, по которому я сразу определяю, что он упёрся в очередную свою идею и сдавать позиции не станет.
— Я уйду из школы и уеду с ней. Я буду ей помогать.
— Ты ненормальный? А ничего, что она из-за тебя уходит? Она хотела, чтобы ты продолжал учиться! Чтобы ты закончил школу.
Накахира печально улыбается и качает головой.
— Это уже неважно.
— Это важно! Слушай внимательно. Если ты не закончишь обучение, тебе путь в Систему заказан. А это всё, конец! Понимаешь?
— Сэймей… — его улыбка становится снисходительной и непривычно взрослой. — Ты когда-нибудь думал о том, что жизнь не ограничивается Системой? Обучение, школа… Неужели для тебя важнее это, чем человек, который опекал тебя четыре года?
— Не передёргивай. Я тоже люблю старушку, но…
— Ну? — зло скалится Накахира. — Ну давай, договаривай. Ты её любишь, но она не стоит того, чтобы из-за неё бросать Систему. Так?
Отвожу взгляд. Грубо, цинично и в слишком резкой формулировке, но — так.
— Ты можешь учиться экстерном, — пожав плечами, бормочу я, чтобы вернуть разговор в прежнюю колею. — Сдай сейчас экзамены и…
— Ты же знаешь, я не смогу, как вы. Мне всегда учёба давалась… неважно.
Да… Что тут ещё сказать? Если Накахира хочет похоронить себя как Бойца — его право. Не знаю, насколько легче от этого станет Чияко, но кто я такой, чтобы его отговаривать?
— Ладно, — киваю я наконец. — Поступай как знаешь. А мне нужно к Минами.
Разворачиваюсь и не спеша спускаюсь по лестнице, ловя себя на том, что новость по-прежнему до конца не осела. Накахира идёт рядом со мной.
— Больше ничего не скажешь?
— Не знаю. Я буду её навещать… наверное. Где она живёт?
— В Яманаси. Тебе из Сэтагая добираться не так долго. Я подумал, может, ты приедешь к ней уже где-нибудь через месяц? Она будет рада тебя видеть. Я с ней ещё не говорил, но она сказала, что не против, если я буду приезжать почаще или даже погощу у неё какое-то время. Мне нечего делать дома, я хочу просто жить с ней…
Одновременно я пытаюсь и слушать Накахиру, и переваривать известие, и планировать предстоящий разговор с Минами, поэтому слабо замечаю, что навстречу нам поднимается группка старшекурсников с параллельного потока — в лица их не узнаю. Я стараюсь разминуться с ними как можно скорее, случайно толкаю одного, и в воздух выстреливает фейерверк из многочисленных листков, которые он нёс в руках.
— Кретин, ты смотрел бы, куда идёшь! — какой же мерзкий у него голос. Хуже, наверное, только у Нагисы. — Тут люди живые ходить пытаются.
Не собираясь удостаивать ответом придурка, который сам по сторонам не смотрит, молча обхожу его и спускаюсь на несколько ступеней, краем глаза замечая, как он опускается на колени, чтобы всё собрать.
— Эй, слепец Ушастый, я с тобой говорю! — летит мне в спину его возмущённый вопль.
— Пойдём, — Накахира осторожно тянет меня за рукав рубашки, но я зачем-то оборачиваюсь и, увидев черноволосую гладкую макушку, ухмыляюсь.
— А ты что, завидуешь?
Он всё ещё копается, стоя на коленях и то и дело отбрасывая назад длинные чёрные пряди. Его товарищи уже присоединились к собирательству, и, едва процесс заканчивается, он выпрямляется и поправляет листы.
— Позавидовал бы, будь у тебя монополия на хождения по лестницам. Рю, ну посмотри-и-и, — наигранно-плаксиво обращается он к одному из своих спутников. — Этот придурок мне всё эссе помял! Как я теперь это сдам?
— Вот и повод, чтобы переделать и подправить грамматику, — улыбается тот.
— И даже не извинился, урод какой-то!
Вот на такое я смолчать уже не могу. Игнорируя опять дёргающего меня за рукав Накахиру, открываю рот, чтобы популярно объяснить этому засранцу, кто тут урод, а кто — красавец, но в этот момент он поднимает голову, и наши взгляды встречаются.
Приготовленные слова отчего-то намертво застревают в глотке. Да и он уже набрал в грудь воздуха, но почему-то тоже не торопится требовать с меня извинений. Стоим и молча смотрим друг на друга.
Вдруг становится нестерпимо жарко. Но жар этот очень странный, будто исходит не извне, а разгорается у меня внутри. По позвоночнику пробегают мурашки, раз, другой, третий, воздушными волнами. Ноги прирастают к полу, и я не в состоянии шевельнуть даже мизинцем, как будто в голову вбили огромный кол, он протаранил позвоночник и вышел где-то в районе пяток, надёжно пригвоздив меня к месту. Что ещё более дико — этот парень тоже застыл, широко распахнув глаза, и даже не реагирует, когда верхний листок легко соскальзывает со стопки и падает на ступени.
Некий Рю, игриво пихнув его локтём в бок, поднимает листок.
— Ну что, идём или накостыляем мелкому?
Он вздрагивает, несколько раз моргает, сбрасывая оцепенение, и забирает листок. Я и сам чувствую, как внезапный ступор проходит.
— Нет, пошли, — теперь его голос на несколько тонов тише, не то что прежние вопли.
Он разворачивается, взбегает вверх по лестнице, но на площадке вдруг оглядывается и меряет меня цепким, но недоверчивым взглядом, который мне истолковать не удаётся. Его спутники, переговариваясь и посмеиваясь, поднимаются следом, и все они исчезают из поля зрения.
— Сэймей, ты чего? — Накахира всё ещё методично теребит мой рукав.
— Не трогай меня, — дёргаю рукой, сворачиваю в коридор вправо и иду прямиком к кабинету Минами. Накахира, к счастью, меня больше не преследует.
Приближаясь к ненавистной двери, мысленно делаю себе пометку: больше не вступать в шесть боёв подряд. А то потом… случаются всякие странности. Что это вообще было? Гипноз? Да вряд ли: я бы почувствовал и начал сопротивляться. А тут что-то совсем неясное и оттого немного пугающее. Скорее всего, последствия минувшей ночи.
Я бы, возможно, поразмыслил над этим эпизодом подольше, но тут коридор заканчивается, и приходится выбросить из головы посторонние мысли.
Ритсу сегодня на удивление тих и мрачен, как будто сгорела вся его бесценная коллекция чёртовых бабочек. Не успеваю я переступить порог, он, не говоря ни слова, протягивает ладонь, в которую я вкладываю наши табели, лишь интуитивно расшифровав его жест.
— Значит, завтра? — спрашивает он, бегло просмотрев обе страницы и шлёпая по печати на каждую. И, заметив моё удивление, поясняет: — Мне только что звонила Чияко-сенсей. Я оформил вам пропуска на выезд. О транспорте, полагаю, ты сможешь позаботиться и сам.
Минами прячет табели в ящик стола — они нам не пригодятся: мне — до декабря, Соби — до конца его дней — и протягивает вместо них два пластиковых пропуска.
— Спасибо, — кивнув, прячу их в карман, но прощаться не спешу. Это ещё однозначно не всё.
Ритсу неторопливо достаёт из пачки сигарету, раскуривает. Потом снимает очки, аккуратно сложив, вертит в пальцах и серьёзно смотрит на меня. Впервые — без преграды в виде двух тонких стёкол.
— Сэймей…
И наступает тишина.
В первые секунды я с напряжением ещё жду услышать от него хоть что-то. Но он продолжает молчать. И тут я понимаю: он молчит не потому, что ему нечего мне сказать, а потому что сказать нужно так много, что, если он всё же начнёт, не успеет закончить и к завтрашнему утру. У меня и самого заготовлено много последних слов — слишком много для одной встречи.
Мы безмолвствуем больше минуты, неотрывно глядя друг другу в глаза. Ни гипноза, ни воздействий, ни движений, кроме руки Ритсу, то и дело подносящей ко рту сигарету. Слишком красноречивая и громкая тишина — каждый и так знает, что хотел бы сказать другому, какой смысл сотрясать воздух?
Наконец я первым отвожу взгляд, Ритсу вздыхает и надевает очки.