— Сэймей, немедленно прекрати! — отец угрожающе разворачивается ко мне. — Ты же видишь, сеансы ему помогают.
О, как же это удобно, когда находится причина для самоуспокоения!
— Прекратить что?! Вы прекратите. Вы же его пугаете.
— Мы не знали, что он дома, — фыркает мать, кажется уже позабыв, что рыдала полминуты назад.
— Тогда поезжайте за город, в лес, и там орите друг на друга, чтобы он точно вас не слышал!
Вот это я зря сказал…
В ту же секунду череда криков и упрёков сыплется уже на меня и от обоих — я даже слов не различаю. Остаётся только развернуться и пойти к себе, но мама вскакивает из кресла, подлетает, дёргает меня за рукав и преследует до лестницы, вереща в самое ухо что-то о том, какой я хам и негодяй. Отец идёт следом, одновременно пытаясь и успокоить её, и сделать выговор мне. Пока поднимаюсь наверх, успеваю узнать, что я неблагодарный наглец, ни во что не ставящий собственных родителей, маленький садист, треплющий всем нервы, и вдобавок — почему-то проклятый лодырь. Напоследок мать выкрикивает срывающимся голосом — начала фразы я не понимаю, а вот конец долетает по назначению:
— …одна тащила на себе Рицку четыре года — и тебе плевать!
Я захожу в его спальню и плотно прикрываю за собой дверь. Снизу ещё какое-то время слышатся крики, но потом вновь перемещаются в гостиную. Да, должно быть, друг на друга орать интереснее, чем на меня, не получая никакой отдачи.
Рицка сидит на стуле, подтянув колени к груди и глядя в пол. Хвост плотно обвивает лодыжку, Ушки по-прежнему опущены.
— Почему уши не заткнул, как я велел? — спрашиваю я, присаживаясь напротив на кровать.
— Не смог найти наушники. Это они из-за меня?
От его тусклого голоса у меня сердце сжимается, но я даже пытаюсь улыбнуться.
— Да нет, что ты. С чего ты взял?
— Я слышал, что сказала мама.
— Это она со злости, ты здесь ни при чём. Правда.
— Сэймей, — зовёт он, немного помолчав, — почему они ругаются?
Я вздыхаю. Пока я не уехал в Гоуру, наша семья была пусть не образцовой, но хотя бы самой обычной и вполне крепкой. Да, родители регулярно ссорились, ну а чьи родители этого не делают? При детях или в их отсутствие — это, конечно, уже другой вопрос. Но все мелкие склоки быстро забывались. Они могли поспорить друг с другом, даже перестать разговаривать на полдня, но заканчивалось это всегда одинаково. Либо мама готовила что-нибудь из отцовского любимого, и за ужином они начинали с ненавязчивого «соль передай», а под конец уже нормально общались, либо отец уходил из дома, а возвращался с букетом цветов. Банальные такие семейные ссоры с не менее банальным примирением.
А когда я уехал учиться, всё покатилось по наклонной. Они раздражались друг на друга, ругались по мелочам, мама постоянно упрекала отца, а он старался как можно меньше времени проводить дома, чтобы лишний раз не попадаться ей на глаза. С каждым моим приездом домой ситуация всё ухудшалась. И вот теперь — это. Новая конструкторша, с которой отец с вероятностью в девяносто пять процентов крутит роман.
И как мне объяснить всё Рицке, на чьих глазах уже четыре года и разворачивается эта драма, перетекающая в фарс?
— Знаешь, кот… Это сложный вопрос. Но в семьях так бывает.
— Но ведь ни у Кичиро, ни у Осаму такого нет.
— Откуда тебе знать? Ты же не живёшь с ними.
Рицка пожимает плечами, спускает ноги на пол и теребит штанину.
— Их всех провожают в школу родители. А меня всегда только ты.
Это что сейчас в его голосе, разочарование? Ну спасибо…
— Если тебя это не устраивает и ты считаешь мою заботу навязчивой… — начинаю я холодно, порываясь встать.
Но Рицка мгновенно соскакивает со стула, прыгает ко мне на колени и крепко прижимается, обвивая руками.
— Нет, нет, я не это хотел сказать! Прости, Сэймей, я не хотел тебя обидеть.
Поглаживаю его по спине, понимая, что, да, разумеется, не это. Просто Рицка сначала говорит, а только потом думает.
— Кот мой, давай договоримся так. Ты не будешь обращать внимания на родителей. Их ссоры — это их дело. И тебя это не касается. Идёт? А теперь пошли обедать.
Обедаем мы с закрытой дверью, за которой слышны копошение, шорох одежды и звон ключей — это отец, до отвала накушавшись маминых обвинений, вновь отправляется на работу. Сама мама появляется на кухне спустя несколько минут, с покрасневшими веками и полностью выдохшаяся. Она-то уж точно не собирается сегодня больше никуда идти.
Соображая, что сейчас мне нужно её как следует обработать, причём быстро, принимаюсь за ней ухаживать: ставлю тарелку с едой, к которой она едва притрагивается, наливаю чай, пытаюсь завести нейтральную беседу и рассказать, что документы в школу я отдал. Она, кажется, и не слушает вовсе — со смесью апатии и горечи пялится в скатерть, механически поднося палочки ко рту, как большая заводная кукла, способная выполнять только одно действие.
Поняв, что мама не услышала от меня ни слова и что сейчас наступил именно тот момент, когда она кивнёт на любую мою просьбу, осторожно предлагаю ей отвезти Рицку в клинику, а заодно пройтись и развеяться. Тут Рицка удивлённо поднимает на меня глаза, но я его взгляд игнорирую. Есть ситуации, в которых приходится расставлять приоритеты, каким бы несправедливым ни был выбор. Рицка у меня всегда на первом месте, что бы ни случилось, но именно сегодня и именно в то время, когда мне полагается заниматься им, я должен быть с Соби — альтернативы не дано.
Мама подозрительно быстро соглашается, то ли опять плохо услышав, то ли не желая спорить ещё и со мной, и даже не уточняет причины, по которой не хочу ехать в клинику я. Когда она уходит к себе, глажу Рицку по поникшему Ушку.
— Ну вот тебе и маму разок в спутники. Для разнообразия.
Собираю со стола грязную посуду и уже поворачиваюсь к раковине, но то, что слышу в следующую секунду, заставляет замереть с тарелкой в руке.
— Ты ведь не из-за того, что я сказал, её попросил? У тебя есть какие-то более важные дела?
— Рицка, самое важное в моей жизни — это ты, — говорю я, глядя на кран. — Не говори глупостей.
— Тогда лучше отвези меня сам.
— Слушай, я…
— Что, Сэймей? Ты не хочешь? Ты не можешь? Чем ты собираешься заниматься здесь, пока нас не будет? Или ты куда-то уходишь? Куда?
Кран чуток подтекает. Следом за каждым вопросом о дно раковины ударяется очередная капля. Подставляю под кран руку, и Рицка наконец умолкает.
— Рицка…
— Только не говори, что ты не можешь мне сказать, потому что это связано с твоей школой. Ты вернулся оттуда. Ты что-то скрываешь от меня?
Стискиваю зубы. Наблюдательный Рицка и индифферентные к моим делам родители — это такой большой контраст, что порой в его компании я слишком сильно расслабляюсь. Нужно было придумать повод, прежде чем говорить с мамой, тем более — при нём.
Системные дуэли учат простому и удобному приёму: не можешь держать удар — отзеркаль.
— Ну а сам-то? — оборачиваюсь и прислоняюсь к кухонной стойке, складывая руки на груди. — О том, что у нас проблемы в семье, я узнал почему-то только от твоего психолога. Не объяснишь ли, почему?
— Ты же сам всё видишь, — Рицка пожимает плечами.
— Как выяснилось, мы с тобой смотрим на одно, а видим что-то разное. Я не предполагал, что их глупые скандалы так на тебя влияют. Ты всегда просто расстраивался, рассказывая мне о них, но никогда не говорил, что чувствуешь по этому поводу.
— Сяхоу-сенсей тоже постоянно спрашивает, что я чувствую.
— Ну и? Почему ему ты об этом рассказываешь, а со мной делиться не хочешь? Я тебе всё-таки не посторонний человек.
Рицка откидывается на спинку стула, тоже складывая руки на груди, бросает на меня странный взгляд исподлобья. Но вместо оправданий или даже простого ответа я получаю вопрос, который всё больше убеждает меня в том, что передо мной самая настоящая Жертва. Причём далеко не из слабых.
— Что ты от меня скрываешь? Отвечай мне, Сэймей.
По коже пробегают неприятные мурашки, а хвост в штанине напрягается. Вдобавок что-то происходит и со зрением, потому что возникает ощущение, будто я смотрю в колодец, на дне которого лицо Рицки. Всё прочее вокруг слегка сереет. Жуть в том, что мне хорошо знакомы эти зачаточные симптомы… ментального воздействия.