Поколебавшись немного, всё-таки аккуратно протягиваю руку и накрываю его ладонь. Рицка не вздрагивает, но напрягается. Я не шевелюсь.
— Может быть, со временем ты всё вспомнишь. Но даже если нет, не нужно отчаиваться. Я люблю тебя, вне зависимости от того, помнишь ли меня ты.
Глаза у него вдруг удивлённо распахиваются. О, небо… Да неужели никому из родителей не пришла в голову мысль сказать такую простую фразу? Наверное, им не до того было: мама истерила, папа её успокаивал. Блестяще.
Маленькая рука под моей ладонью расслабляется, а большой палец осторожно цепляется за мой. Я улыбаюсь шире.
— Извини… Я очень хочу тебя вспомнить.
— Может, ты и не вспомнишь, зато можешь узнать заново. Ты так уже делал.
— Когда? — он хмурится.
— Ну, было такое время… Очень печальное время, потому что тебя ещё не было на свете. А потом ты родился. Ты тоже сначала меня не знал. А потом чуть подрос — и узнал.
— И… как? — спрашивает он вроде бы с опаской, но я-то вижу, что уже не вполне настоящей.
— И я тебе понравился, — киваю я с напускной серьёзностью.
И вот тут… Он держится пару секунд, но потом уголки его губ против воли ползут вверх. Я облегчённо улыбаюсь.
Сжимаю его руку крепче, мягко тяну к себе и целую раскрывшуюся ладошку. Рицка не сопротивляется и уже не выказывает никаких признаков беспокойства — с интересом водит глазами по моему лицу, пару раз задерживаясь на Ушках.
— Ты очень похож на меня.
— Не-ет, — усмехаюсь я, — это ты на меня похож. Ты же мой кот. Знаешь об этом?
— Не знаю.
— Неправда. Уже знаешь.
Он тоже фыркает от смеха.
— А сколько тебе лет?
— Пятнадцать.
— А когда у тебя день рождения?
Так, кажется, он начал спрашивать первое, что приходит в голову. Вернее, первое, что обычно спрашиваешь, знакомясь с человеком, когда больше не знаешь, что сказать.
— Рицка, я понимаю, что ты как можно быстрее хочешь всё узнать, но давай не спешить. Все знания о твоей семье и тебе самом будут для тебя новыми, и их будет очень много. Если начну рассказывать тебе всё сразу, ты быстро запутаешься.
Он согласно кивает, как-то сразу сникнув.
— Рицка, я обещаю, что расскажу тебе всё, что случилось с тобой за десять лет, покажу все твои фотографии. Я отведу тебя во все места, где мы с тобой постоянно бываем. Я… стану для тебя твоими воспоминаниями. Но только не сразу, а постепенно. Тогда ты сможешь всё запомнить. Договорились?
— Ладно, — кивает он. Потом смотрит на меня очень внимательно. — Сэймей… Ты хороший.
— Ты часто так говорил.
— Да? Значит, это правда.
— Я хочу, чтобы ты кое-что помнил, Рицка, и никогда не забывал. Ты — самое дорогое, что у меня есть. Я люблю тебя больше всех на свете.
Медленно наклонившись, целую его в лоб, мимоходом чешу за Ушком, отчего оно тут же поднимается. А когда выпрямляюсь, вижу, что в дверях стоят родители вместе с сенсеем. Все трое взирают на нас с одинаковым изумлением. Оно и понятно. Им, судя по всему, пока не удалось ни увидеть улыбающегося Рицку, ни добиться, чтобы он дал к себе приблизиться.
— Вижу, у вас всё в порядке, — первым отмирает сенсей.
— Конечно.
При виде родителей Рицка сразу настораживается и сжимается, как будто ему неуютно, даже когда они на него просто смотрят.
— Рицка… — у мамы опять глаза на мокром месте. — Мой Рицка… Ты что-нибудь вспомнил? Ты помнишь меня? — и шагает к постели так резко, что он дёргается.
Чёрт, ну какая же дура! Я порой поражаюсь, как у таких родителей такие нормальные дети появились.
— Они хотели побыть с ним, — говорит мне сенсей немного извиняющимся тоном. — Может, вы бы пока… выпили кофе?
Кстати, мысль. Вообще поесть бы не мешало. Я как-то уже успел позабыть, что я и сам двое суток без сознания провалялся.
— Ладно, — говорю я, с сожалением глядя на Рицку, и пытаюсь встать, но он крепкой хваткой вцепился в мои пальцы.
— Сэймей… А ты… Можешь ещё остаться?
Не вижу, какие при этом делаются лица у родителей, — и хорошо, наверное.
— Конечно, я останусь, если ты хочешь. А ты голоден?
Он невнятно пожимает плечами.
— Не знаю. Наверное.
— Вот и хорошо. Тогда я останусь с тобой, а мама с папой… — поворачиваю голову к ним, — принесут нам чего-нибудь поесть, правда?
Отец порывается что-то возразить, но сенсей мягко берёт за локти обоих и выводит в коридор.
— Пожалуйста, дайте ему время. Если ему пока спокойнее с братом… — долетает из-за закрывающейся двери.
— Не уходи, ладно? — смущённо бормочет Рицка.
— Не уйду, кот, — улыбаюсь я, ласково гладя его по Ушку. — Я от тебя никуда не уйду.
====== Глава 40 ======
Несмотря на обещание скорейшей выписки, Рицке приходится задержаться в клинике почти на две недели. За это время врачи успевают провести ещё с десяток анализов и тестов, которые, разумеется, как и прошлые, не дают никаких результатов. И по чести, на всё это вполне уже можно было бы и махнуть рукой. Но родители всё никак не хотят забирать Рицку домой с диагнозом «амнезия непонятно из-за чего» и настаивают на продолжении над ним опытов, способных выявить хоть какую-то конкретную соматику, хотя он уже и без того вконец измучен.
Не могу сказать, что мне удаётся в полной мере отделить один день от другого. Эти дикие и немного нереальные полторы недели слились в единый монотонный процесс, не прерывающийся ни на минуту даже ночью. У палаты Рицки постоянно кто-то дежурит. Поначалу мы чередовались с родителями, потом отец вернулся на работу, а на следующий день и мама. А я сделал всё, чтобы их не грызла совесть. Наблюдать с утра до утра и их унылые физиономии — уже выше моих сил. Мне проще находиться здесь сутки напролёт одному. Ну, не совсем одному — с Рицкой. Но дозировано. Такаги-сенсей также считает, что пока лучше избежать избыточного потока новой информации.
Домой прихожу ночевать через раз, и то только для того, чтобы взять себе чистую одежду. Местные медсёстры, проникнувшись сопливостью моей истории, разрешили уже не только ночевать в свободной палате рядом с Рицкиной, но и пользоваться душем для персонала на этаже. Наверное, слишком жалобный вид я имею, часами просиживая на лавке в коридоре, когда из палаты Рицки меня снова и снова выгоняет его лечащий врач.
И видимо, так думают не они одни, потому что в один из таких моментов я внезапно обнаруживаю стаканчик кофе, втиснутый мне в пальцы.
Уж не знаю, за каким чёртом он сюда припёрся — ведь даже не позвонил и ни одного сообщения не отправил. Просто пришёл, взял мне кофе и теперь стоит, глядя на меня с каким-то странным выражением. Очевидно, проявление сочувствия поддаётся Соби с трудом, вот я и имею удовольствие сейчас наблюдать эту невнятную гримасу. А вот тревогу ему и изображать не нужно — аж по Связи чувствую. И почему-то злит даже не то, что он набрался наглости сюда явиться, не то, что он пытается выказать участие, и не его волнение, а то, что волноваться он пришёл за меня. На Рицку ему совершенно плевать. Поэтому я только дёргаю головой в сторону лестницы и приказываю ему убраться.
Несмотря на то что Рицку ежедневно посещает пачка врачей, а анализы и тесты с завидным постоянством продолжаются, видя его ото дня в день, никаких изменений я не замечаю. То есть совершенно никаких. Как он очнулся в этом полусомнамбулическом состоянии, так и остаётся. Говорит тихо, сам весь вялый и задумчивый, движения медленные и осторожные. С первого дня так и не улыбнулся по-настоящему ни разу.
Мои знания об амнезии довольно поверхностные, но даже мне понятно, что потеря памяти не должна была изменить некоторых… базовых вещей. Например, пластика. И чем больше я наблюдаю за Рицкой, тем отчётливее это вижу. Раньше его движения были порывистыми, резкими, как у всякого нормального ребёнка в этом возрасте, ну ещё, может, немного неуверенными. Я же Рицку знаю наизусть. Помню, как он держал ложку или палочки, как поправлял волосы или чесался, как прикрывал рот, когда зевал. Теперь же картину наблюдаю совершенно иную.
Взять те же палочки. Рицка никогда не держал их так спокойно и уверенно, как сейчас, словно они к пальцам приклеены. И не у самых кончиков, а посередине. Или зевок. Теперь он прикрывает рот ладонью, а раньше — кулаком. И глаза скашивать стал — до этого всегда голову поворачивал.