Мы с ним уже гуляли по коридорам больницы — я обратил внимание, как он теперь ходит. Во-первых, стал сутулиться, во-вторых, походка стала плавнее, но тяжелее. Из Рицки как будто… вся детскость куда-то разом испарилась.
Или, например, его речь. Я уже нарочно начал повторять некоторые наши недавние разговоры. Не предметные, конечно, где нужно именно помнить в чём суть, а абстрактные. И услышал я от него несколько весьма странных умозаключений. Нет, они были совершенно правильными, только раньше он бы до них не додумался, вот в чём проблема.
Так что по итогам моих наблюдений получилось примерно следующее. Рицка не только не помнит, кем был раньше, но ещё и не помнит, как он вёл себя раньше. То есть сам-то он и без амнезии бы не вспомнил — не помнит его тело.
Сначала я долго отгонял от себя эти мысли как бредовые. Потом не выдержал, поговорил с Такаги-сенсеем. Честно говоря, надеялся на пространный ответ: «Так бывает при полной амнезии». Но получил совсем другой. Такой, что как-то даже не по себе стало. Сенсей посмотрел на меня, удивлённо подняв брови, и спросил: «А вы уверены? Скорее всего, вам это просто кажется».
Ну да, как обычно. Я всё придумываю, как же! Помнится, именно такие выводы третьих лиц нас сюда, собственно, и привели.
К концу второй недели все эти больничные коридоры и запахи лекарств доканывают окончательно. Причём не только меня — Рицка первым пожаловался. И когда в палату входит сенсей, чтобы в очередной раз развести руками и сказать, что и последний тест ничего не выявил, но можно попробовать провести ещё парочку столь же бесполезных, мы с Рицкой молча переглядываемся, и всё заканчивается моим решительным: «Довольно. Выписывайте».
Пока сенсей оформляет выписку, а Рицка переодевается, успеваю отзвонить маме и сообщить, что цирк окончен, а клоуны возвращаются домой. По-моему, новость она восприняла радостно, но в то же время с напряжением. Наконец, когда все бумаги готовы, обещание прийти через неделю на осмотр дано, а мы с Рицкой уже стоим в коридоре, Такаги-сенсей подходит и вновь заводит речь о психотерапевте. Я собираюсь продолжать отбрыкиваться, но он просто ставит перед фактом: уже записал нас на приём в ближайшую среду. Так что приходится согласиться и откланяться.
Пока едем домой, Рицка всё время молчит и как будто даже боится лишний раз пошевелиться. Только изредка поднимает голову, чтобы бегло оглядеться и вновь уткнуться в колени. Ну… я бы, наверное, тоже нервничал, если бы ехал в дом, где жил с момента рождения, но сейчас увижу его впервые. Однако когда идём от остановки до двери, по лицу Рицки вообще нельзя понять, о чём он думает.
Не успеваем переступить порог, как на нас обрушивается мама. Точнее, на Рицку. Она тискает его, обнимает, прижимает к себе и звонко целует в щёки и лоб. Сам же Рицка стоит, совершенно безучастно глядя на лестницу за её спиной, и спокойно пережидает сеанс сопливого воссоединения семейства. Потом разувается, отдаёт мне куртку и тихо интересуется, где его комната. И только в этот момент я понимаю, что он просто на грани. Правда, не знаю, на грани чего, но ещё полминуты в обществе тёмного коридора и плачущей от горя и радости мамы — и случится что-то не очень хорошее.
К счастью, обед в клинике был ровно до нашего ухода, так что, сообщив маме, что мы не проголодаемся раньше ужина, беру Рицку за руку и веду в его спальню. Я жду, что он начнёт изучать обстановку, рассматривать книги, тетради, включать компьютер, спрашивать о чём-то… Но он лишь уточняет, его ли это спальня, и, получив утвердительный ответ, забирается с ногами на кровать, подтягивает к себе подушку, чтобы обнять, и… замирает в такой позе, стеклянно глядя в пол.
Это настолько сбивает с толку, что я моментально забываю о своём решении тактично удалиться, чтобы дать ему побыть наедине с собой. Ведь это как новый щенок в доме — ему же нужно дать всюду погулять одному, изучить, обнюхать…
— Рицка… — присев на край кровати, барабаню пальцами по его колену. — Рицка, ну что ты?
— Да всё… всё в порядке.
О, да! Ещё один «всё-в-порядке» теперь на мою голову свалился. Но ведь он же не Соби. Ему-то я не могу сказать: «Ну и ладно, как знаешь».
— Хочешь чего-нибудь?
Наконец он переводит взгляд на меня… Такой, осмысленный, но не совсем добрый взгляд.
— Например, чего, Сэймей?
И это звучит так по-взрослому, более того, так логично, что мы как будто сразу меняемся местами по шкале возраста. Теперь я задаю глупые вопросы и получаю на них умные уточнения.
— Не знаю. Например, сладкого. Хочешь мороженого? Или хочешь… посмотреть что-нибудь? Поговорить? Сходить?.. — я качаю головой. — Рицка, я не знаю. Правда. Я понятия не имею, что…
— …делать со мной дальше, — спокойно заканчивает он.
— Не волнуйся, я разберусь, — улыбаюсь я, чувствуя, как маленькая ладонь находит мою руку. — Ты мне… только дай немного времени, ладно? И я разберусь. Обещаю.
— Я тебе верю.
— Вот и славно. Так ты… хочешь?..
— Нет. Сэймей, извини, но я ничего сейчас не хочу.
— Хорошо, как скажешь. Тогда… мне уйти?
— Я не хочу, чтобы ты уходил, я просто хочу…
Договорить ему не даёт вежливость, но я-то всё понимаю.
— Ладно, побудь один, — легко поцеловав его в щёку, встаю и иду к себе, чтобы обнаружить, что, несмотря на моё двухнедельное отсутствие, заняться абсолютно нечем.
Вот так, за занятием ничем, которое состоит в основном в прогоне по кругу одних и тех же неутешительных мыслей и в безуспешных попытках услышать через стенку, что говорит мама, пару раз навестившая Рицку, проходит несколько часов. Наконец в дверях звенит папин ключ, а вскоре нас зовут к ужину.
Я теперь у Рицки что-то вроде провожатого, так что спускаемся мы вместе, я подсказываю, на какой стул ему сесть, потому что направляется он прямиком к моему. Но пусть лучше продолжает сидеть у стены — там ему всегда было уютней.
Когда мы наконец рассаживаемся и приступаем к ужину, я понимаю, что у нас возникла неловкая и довольно неприятная проблема. Я её, конечно, предвидел, и это было единственное, из-за чего мне не хотелось возвращаться с Рицкой домой. В клинике мы были одни. Мы могли разговаривать, а могли и просто сидеть рядом и молчать — такое времяпрепровождение ни его, ни меня не смущало. Но теперь нас четверо, а количество людей обратно пропорционально времени, за которое молчание превращается из мирного в неуютное.
Я с надеждой жду, что хотя бы мама заговорит с Рицкой, спросит что-то глупое и банальное, например, как его самочувствие, скажет что-нибудь утешающее, начнёт рассказывать забавный случай из его детства… Но она молча жуёт свой рис и поглядывает на отца. А отец у нас — сама безмятежность! В одной руке палочки, которыми он орудует не глядя, в другой — газета. Только вот уже минут пять прошло, а страницу он до сих пор не перевернул.
Ну и что?
Не понимаю, теперь все будут делать вид, что всё нормально? Что ничего не произошло, что всё как обычно, так?
Я уже продумываю, с чего бы начать разговор — а поговорить нам всем нужно, это точно, — но тут мама замирает, не донеся палочки до рта, и изумлённо таращится на Рицку. Я машинально тоже смотрю на него. А что Рицка? Сидит, уставившись в стол, и спокойно ужинает.
— Рицка?..
Услышав своё имя, он поднимает голову, к которой тут же прижимаются Ушки. Отец медленно опускает угол газеты.
— Рицка, что ты делаешь?
Он испуганно смотрит в свою тарелку, но, как и я, ничего особенного там не находит.
— Рицка, ты же не любишь маринованные грибы.
Он медленно кладёт палочки на стол и беспомощно поворачивается ко мне.
— Мама, причём тут грибы? — хмурюсь я. — Какая разница?
— Но… Рицка ест только варёные грибы. Ему никогда не нравились маринады и соленья.
— Мисаки, успокойся. Пусть ест, что хочет.
Ага, конечно.
— Рицка, почему ты ешь грибы?! — она даже через стол наклоняется.