— Ошибка, сенсей, — хмыкает Накахира, нарезая куриную грудку, — у вас там с местоимениями что-то не так. В том, что они справятся, я не сомневаюсь, а в том, что он со своим приятелем сможет, не уверен.
С приятелем… Нисея трудно назвать даже моим другом. Я всегда думал о нём, как о Бойце; пусть и в мыслях, слово «приятель» звучит как-то неуклюже.
— Не будь так жесток, Накахира-кун, — журит старушка. — Две Связи потеряно. Конечно, Сэй-сан будет восстанавливаться дольше других.
— И снова ошибка. Думаю, если бы те, кто сидел на конце этих Связей, оба остались бы при нём, он бы вообще даже ничего не заметил.
Чияко, похоже, в очередной раз собирается прочесть этому гадёнышу отповедь, но тут, к счастью, у меня коротко вибрирует телефон, и я, воспользовавшись моментом, ухожу с кухни.
Пишет, как обычно, Рицка.
Как бы трусливо это ни выглядело, я так и не набрался смелости ему позвонить или хотя бы ответить. Очевидно поняв, что ничего не изменится, Рицка перестал терзать меня регулярными звонками, зато решил завести дневник на этот раз в моём телефоне. Первые пару суток я стоически игнорировал его сообщения, но потом всё же сдался и ответил, и с тех пор наша переписка не прекращается ни на один день.
Все беседы у нас, правда, однотипные. Что-то в духе:
«Сэймей, я всё-таки написал ту контрольную, но мне снизили оценку, потому что я ответил, что океанов пять. Но это же правильно! Географический Союз ещё три года назад признал Южный отдельным океаном. А то, что об этом не написано в учебнике, это ведь не аргумент, правда?»
«У вас учебники старые».
«Сэймей, пожалуйста, давай встретимся!»
Или:
«Сэймей, я пытался приготовить карри, но случилась маленькая неприятность. В общем, чем отмыть окно и где у мамы хранится то, чем я успею это сделать, пока она не вернулась?»
«Под раковиной».
«Ага, спасибо. Сэймей, а когда ты вернёшься?»
Возвращаться я не планирую. Вероятно, это и можно рассмотреть как один из вариантов, но у меня не выходит представить себя частью новой Рицкиной жизни. Пусть даже мама уберёт деревянную табличку, чтобы обновить гравировку мрамора — мне уже всё равно. Если уж мне и суждено начать какую-то другую жизнь, то не с ними.
Хотя пользоваться радушием старушки остаток дней тоже не выход. Нисей, видя, как я праздно шатаюсь по дому, не зная, чем себя развлечь, предлагает снять с ним квартиру в Токио, но… Пока нас окружают другие люди, легко поддерживать иллюзию того, что мы с ним вместе очутились в плачевной ситуации, убивающей нас обоих. Боюсь, что если останусь с ним наедине, куда заметнее станет тот факт, что нас с ним больше почти ничего не связывает. Меня пугает перспектива сидеть в одиночестве в кирпичной коробке и гадать, где он и с кем. И ещё больше пугает, что даже если я спрошу и он ответит, а ответ мне не понравится, я ничего не смогу поделать.
Спустя ещё пару недель, к середине марта, Системный мир понемногу успокаивается и затихает. Видимо, все, кто хотел разобраться между собой, разобрались; те, кто решил убить себя, убили; а те, кто пытался смириться, смирились окончательно. Во всяком случае, школу Лун распустили и всех учеников отправили по домам, а никаких крупных стычек в Токио больше не происходит.
Чувствуя себя в относительной безопасности, я наведываюсь туда время от времени, просто чтобы пошататься по знакомым улицам и занять чем-то ноги. Когда тело в движении, кажется даже, что пустота внутри становится чуть меньше.
Но чем больше я гуляю по родным местам, тем яснее понимаю, что не смогу вернуться в Токио. Куда бы я ни шёл, на что бы ни смотрел, что бы ни слышал — город дышит мне в затылок фрагментами воспоминаний, которые раздувают мой шар и наливают его свежими потоками свинца.
«Старбакс» на станции Йога — первое, во что упирается взгляд, когда я поднимаюсь из метро. Карамельный фраппучино с сердечком… какая, чёрт возьми, нелепица. Безвкусная мелочь, которую я зачем-то вынужден таскать в багаже памяти. Как и многое, многое другое, что по какой-то причине не ушло вместе с Силой, а застряло на кончике вязальной спицы. Оно не должно быть частью меня нынешнего, это же просто… нечестно.
Как тут хорошо и спокойно утром буднего дня. На улицах встречаюсь только с парой стариков да продавцами, вышедшими на перекур. Берег реки совершенно безлюден, в камышах гуляет холодный ветер, а солнце спряталось за плотной серой пеленой.
Впереди мост, прямоугольной скрепкой сцепивший два района. Я уже знаю, как удобно прятаться там от дождя. Подойдя к спортивной площадке, опускаюсь на лавочку, повёрнутую к воде, и откидываюсь на спинку. Ветер треплет шерсть на Ушках, задувает под ворот. Ёжусь, засовывая руки в карманы.
Сижу так долго-долго, пока глаза не устают от рябящей воды, а в голове не становится так же пусто, как и в груди. Прикрываю веки. Мне холодно, но вставать и куда-то идти совсем не хочу. Может, если я окоченею как следует и превращусь в оледеневший кусок мяса, пустота тоже замёрзнет?..
— Сэймей, ты простудишься.
Сердце тут же дёргается, потом принимается неловко, словно стесняясь, частить. Глаза я открыть не решаюсь. Мне ведь просто показалось, верно?
Однако и сквозь шелест ветра отчётливо слышу на другом конце лавки какое-то копошение и короткий вздох.
— Перчаток у меня с собой нет, а вот шарф я тебе дам.
Чёртовы воспоминания умудряются преследовать меня даже теперь, когда я решил навсегда замёрзнуть.
Что-то заставляет меня всё же приоткрыть веки, чтобы действительно увидеть у себя под носом тёмно-синий шарф с длинными кистями на концах. Беру шарф, не спеша обматываю вокруг шеи. Становится теплее и уютнее. И больнее. Шарф пахнет дикой вишней и табаком. Глаза начинает печь, но это от ветра, только от ветра…
Долгие секунды прибрежной тишины. Щёлкает зажигалка, нос ловит знакомый запах табачного дыма. Это так странно… Запах вроде бы всё тот же, только теперь чужой.
— Рицка очень скучает по тебе.
Знаю. У меня память телефона уже на исходе.
Голову я не поворачиваю, но краем глаза всё-таки замечаю, как рука то и дело подносит к губам сигарету.
— Сэймей, прости, что я ушёл, ничего не сказав. Просто волновался за Рицку и… не знал, что сказать. Я…
— Не надо, — тихо обрываю я. — Не надо этих выдуманных оправданий.
— Ты прав, они ни к чему.
Снова молчание. Если смотреть только на воду, вдыхая слабый запах дыма, и игнорировать распухающий свинцовый шар, можно на короткий момент представить, что ничего не случилось, что всё по-старому. Я не хочу поворачивать голову, чтобы увидеть в его глазах то, что убьёт эту умиротворяющую иллюзию.
Пока мы молчим, Соби успевает докурить, бросить окурок под ноги и затушить носком ботинка.
— Рицка хочет, чтобы ты вернулся, — наконец говорит он тихо.
Его мягкий голос растворяется в дуновении ветра, обнимающего плечи тонкого пальто.
— Зачем? Он ждёт, что я приползу на коленях, раскаиваясь во всех совершённых преступлениях?
— Вряд ли.
— Или он ждёт, что я приду как ни в чём не бывало, ни в чём не раскаюсь, и мы будем жить дальше, делая вид, что ничего не было?
— Нет, Сэймей. Думаю, он хочет… — Соби вздыхает, — чтобы ты просто был рядом.
Даже теперь я могу различить, когда его голос меняется. Совсем чуть-чуть, едва уловимо и, скорее всего, я ошибся. Но что-то всё же заставляет меня медленно повернуть голову.
От его внимательного взгляда в груди колет сильнее, а свинцовый шар уверенно поднимается к горлу. Спешу опять уставиться на воду. Её зеленоватая муть куда спокойней пронзительной синевы.
— Ты был у Ритсу-сенсея, — говорит он, помолчав, — значит, уже знаешь?
— Да.
— Мне жаль, Сэймей.
А тут меня даже на усмешку хватает.
— И ты туда же. Ведёте себя все так, словно я один лишился Системы.
— Сэймей, все потеряли Силу, и по Системе скучаешь не ты один.
Спица раскалывается, дробится, я чувствую каждый её заточенный кончик. А то, что он сразу же отворачивается, подсказывает мне больше, чем сами его слова.