— Нет, — Соби наконец откладывает рисовальные принадлежности на стол и вытирает руки тряпкой. — Я перерезал провода.
Ну предупреждать же надо. А то я от таких новостей могу и из окна вывалиться — очень уж «хорошо» на подоконнике сижу, как птица на жёрдочке.
— Зачем?! Ты что, ненормальный?
Он улыбается так нехорошо, что по его улыбке смело можно прочесть: «Да, я ненормальный». Однако ответ превосходит все ожидания.
— Так велел сенсей.
Ну, ясно. Значит, сенсей у нас ненормальный. Хотя с этим трудно поспорить.
— Почему?
Соби слегка мрачнеет, снимает холст с мольберта и прислоняет к стене. Отвечая, он стоит ко мне спиной, рассматривая то, что получилось.
— В детстве я боялся темноты. Он хотел, чтобы я поборол свой страх.
Меня подмывает спросить, помогло ли, но, видимо, помогло.
— А почему ты потом не починил свет?
— Я уже привык. Я хорошо вижу в темноте.
Соби отходит от картины к столу, чтобы прибраться, и я наконец могу разглядеть то, что он рисовал…
Холст поделён на две части по вертикали. В самом центре его зависла большая чёрная бабочка. Даже не сама бабочка, а её вычурный силуэт, как будто она летит на фоне солнца. Вот только позади неё вовсе не солнце. Левая часть рисунка выполнена в сине-голубых тонах. Здесь абстрактные мягкие завитки, нежные мазки и плавные переходы. Чуть ниже бабочки чья-то раскрытая вверх ладонь. Как будто бабочка взлетает с его руки. И крылья её на этой половине округлые, аккуратные и ровные. Точно по центру картины краски резко сменяются. В правой части — буйство огненно-красных и ядовито-жёлтых цветов, резкие штрихи, неправильные формы и изломанные линии. И крылья бабочки справа напоминают подпалённую бумагу, рвутся, сгорают в импровизированном огне. Половины рисунка настолько разные по настроению, стилю и цветам. Слева — спокойствие, тепло и умиротворение. Справа — боль, экспрессия, тревога и мучение. Я вообще не знаток живописи, но даже мне удаётся пропустить через себя все эти эмоции.
Бабочка взлетает с дарующей тепло и надёжность руки, чтобы сгореть в обжигающем пламени…
Так вот как ты видишь всё это, Соби? Вот что для тебя означает наш союз, наша Связь и твой переход от Минами ко мне…
Слезаю с подоконника и упираюсь в него руками, чтобы глотнуть побольше воздуха с улицы.
— Я к тебе, вообще-то, не трепаться пришёл. Завтра у нас поединок с Doubtless.
— Поединок? — я не вижу Соби, но слышу, что он перестал копаться на столе. — Но ведь сенсей сказал…
— Да ему самому плевать на то, что он сказал! — резко разворачиваюсь и ловлю его удивлённый взгляд. — Он выставляет нас на показательной дуэли. Завтра в шесть на полигоне. И видимо, соберётся вся школа. Так что, Агацума… — шагаю к нему и понижаю голос. — Завтра мы должны победить. Как хочешь — но должны. И если ты хоть раз облажаешься, я тебя в порошок сотру! Понял?
Он потерянно моргает. В глазах такое бесконечное непонимание… Но молчит.
— В чём дело, Боец? Ты понял меня или нет?!
— Понял, — отвечает Соби после паузы.
Мы стоим очень близко. Он хмурится. Его зрачки быстро перемещаются от правого моего глаза к левому и обратно.
— Хватит меня разглядывать! — шиплю сквозь зубы. — Я тебе не картина! И вообще — Боец не должен смотреть в глаза хозяину, когда с ним разговаривает. Меня это бесит!
— Прости, — механически произносит Агацума и отводит глаза. Не опускает, а именно что отводит в сторону. Примерно туда, к подоконнику, где лежит чёрная пачка сигарет…
Я ни разу никого не бил. Это и противно, и нелепо. Но сейчас, чувствую, как никогда близок к тому, чтобы заехать Агацуме по его смазливой роже. У меня уже кровь в венах закипает от опаляющей, почти животной ярости.
Тебе очень везёт, Агацума, что я — Жертва и у меня в приоритете холодная голова и ясный рассудок. А то, клянусь, избил бы тебя сейчас до полусмерти.
— Завтра. Полигон. Половина шестого. До этого времени мне на глаза лучше не показывайся. Ты меня понял?
— Да, Сэймей.
Он не говорит это — почти шепчет, я угадываю слова по движению губ. Глаза застыли всё где-то там, слева от моего плеча. Сейчас что-то то ли, согнувшись, ломается, то ли, натянувшись, рвётся. В эти секунды я ненавижу его. За его болезненно сведённые брови, за пустые глаза, за Минами, за утреннюю бабочку, за эту уродливую картину…
Я — урод для тебя, Соби. Я ненавижу тебя.
Разворачиваюсь и стремительно вылетаю из комнаты, напоследок так грохнув дверью, что слышно, наверное, двумя этажами ниже.
Я — Жертва. Моё бремя — принимать повреждения в бою. Из-за Бойца я не должен чувствовать иной боли.
Тогда почему мне кажется, что теперь я знаю, что это такое?..
====== Глава 16 ======
Я люблю приходить на место сражения первым, чтобы успеть настроиться и оценить ситуацию. А ещё чтобы после начала боя ничто не отвлекало: ни присутствие посторонних людей, ни погодные явления, которые успеваешь изучить, пока ждёшь противников. Но сегодня я крупно просчитался. Если хотел прийти на полигон совсем первым, мне нужно было явиться сюда часа за два, не позже.
И этим утром я пропустил все занятия, просто отсидевшись у себя. Если бы пришёл, уверен, всю дорогу слышал бы только возбуждённые шепотки за спиной и отлавливал бы косые любопытные взгляды. Когда вышел из комнаты, сразу обратил внимание на то, что в корпусе непривычно тихо. Это даже не тишина учебных часов — это другая, абсолютно стерильная тишина. Когда ты не то что никого не слышишь, но и не чувствуешь ничьего присутствия в радиусе нескольких сотен метров.
Люди стали попадаться уже на подходе к полигону, а шум оттуда был слышен ещё издали, как на футбольном матче. Причём все спешили, обгоняли меня, а замечая, торопились ретироваться или осторожно здоровались. Я не ответил ни одному, но ощутил всеобщее азартное предвкушение грядущего поединка. Такое волнение, наверное, охватывало зрителей только во время гладиаторских боёв в древности. Не припомню что-то, чтобы наша школа так сходила с ума всего лишь перед показательной дуэлью, которые проводятся два раза в год. С другой стороны, в этих поединках обычно участвуют именитые выпускники, то есть пары, уже прогремевшие на всю школу, иначе бы дуэли не были «показательными». А о нас с Соби пока никто не знает. Нет, ну как «не знают»? Имя Beloved известно почти всем. Но как Имя Жертвы с временным Бойцом. А вот словосочетание «пара Beloved» звучит здесь впервые.
А добавляет ажиотажа имя Агацумы Соби — да, да, «того самого» ученика Ритсу. Чёртовы слухи! Языки бы повырывал тем, кто за сутки разнёс информацию об участниках поединка по школе. И начать следовало бы непосредственно с Минами. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это вызов мне. Поставить Жертву в стрессовую ситуацию и, прячась среди десятков лиц, пронаблюдать, как она выкрутится. Короче говоря, не знаю как, но этот бой мы просто обязаны выиграть. Чего бы ни стоило. Пусть уносить с полигона будут к дьяволу — победа должна быть за нами!
Подбадривать себя до ворот оказалось куда проще, чем входя в них. Я даже замедляю шаг, оглядывая то, во что превратили полигон. Во-первых, теперь здесь стоят трибуны, а их не перед каждым показательным боем устанавливают — только если солидная толпа зрителей обещается. Во-вторых, по периметру поля — столбы с датчиками для загрузки Системы. Значит, предохранители убрали — после пятых оков чёрта с два вывалишься из Системы. Ну, и в-третьих… здесь на самом деле вся школа. Пёстрая толпа под две сотни человек уже разместилась на трибунах, они галдят, озираются, с нетерпением ждут начала представления. Только вёдер с попкорном не хватает. Уродство какое.
Как можно незаметнее пробираюсь к пульту управления, за которым расположилась Нана, с маниакальной скоростью тыкая пальцами почти сразу во все кнопки и то и дело переговариваясь с кем-то через микрофон, нацепленный на ухо.
— Привет, — здороваюсь я, потому что понимаю, что должен сейчас делать хоть что-то. Пусть даже и здороваться с Наной, как бы глупо это ни было.
— О, Сэймей, привет, — она машет мне рукой, широко улыбаясь. — А где твой?.. Что? Я проверяла утром! Не знаю, не в курсе. Ну так подоткните кабель, чтобы не мешался! — это она уже не мне, а в микрофон кому-то из техников, которые снуют вдоль импровизированной «сцены», завершая последние приготовления. — Сэймей, где твой Боец?