— Так почему ты пришёл смотреть на меня? Это что… облегчает боль?
— Нет. Боль облегчает только тактильный контакт между Бойцом и Жертвой.
И в очередной раз «спасибо»! Можно ставить «отлично» за тщательную зубрёжку учебников.
— Тогда зачем?
— Это плохо?
— Нет. Ответь: зачем?
— Ты сердишься?
— Агацума!
Небеса в свидетели, этот парень и мёртвого допечёт! Ну неужели, неужели мне после каждого вопроса нужно приказывать отвечать?! Он опять что-то скрывает. Если бы не скрывал — давно бы уже ответил.
— Соби, — глубоко вздыхаю, чтобы окончательно не выйти из себя. — Я приказываю честно и без умалчивания ответить на вопрос: зачем ты пришёл и зачем тебе нужно меня видеть? Отвечай! Это приказ.
Соби и сам вздыхает и хмурится, пытаясь сопротивляться приказу и заодно оттянуть момент. Ну ничего, теперь-то я уж подожду. Начиная говорить, он смотрит в пол, так низко склонив голову, что лица не видно, и я с трудом разбираю его медленные, но сбивчивые слова:
— Мне… больно, Сэймей. Поэтому я пришёл. Сейчас я хочу… мне нужно видеть… твоё лицо…
Нет, мы определённо говорим на разных языках. Потому что Агацума сейчас не настолько силён, чтобы идти против моего однозначного приказа. В его понимании он ответил правду. Вот только так ответил, что я опять ничего не понял. Причём, переспрашивая, я не добьюсь более вразумительного ответа.
Отворачиваюсь и кладу ногу на ногу. Легче думается, когда это чудо света не маячит перед глазами.
Я задал свой главный вопрос, он честно ответил. Мне осталось только перевести его слова на более понятный для меня язык. Придётся прибегнуть к уже проверенному способу — машинная обработка информации, когда я загружаю в мозг имеющиеся понятия и тезисы, комбинирую их всеми возможными способами и нахожу нужное сочетание. С рыбой получилось, должно получиться и сейчас. Поехали.
Смотреть, видеть. Боль. Приносить облегчение. Минами. Моё лицо.
Прямо скажем, негусто.
Во время поединка Соби смотрел на Ритсу, когда ему доставались оковы, то есть когда он чувствовал боль. Неужели физиономия Минами — это такое лекарство? И соответственно, моя тоже? Нет. Соби только что сам сказал, что боль от гляделок не снимается. Тогда в каком, простите, месте ему становится легче, когда он на меня смотрит?
Ладно, добавим переменных. Пусть будут ассоциации и символизм — это я вспоминаю про пачку сигарет. Боль, ассоциация, Минами. Приносить облегчение… Видеть моё лицо, ассоциация, символизм. Боль… Минами… Нет, стоп. Кто говорил про облегчение? Это не он, это я спросил. А он ответил, что нет. Речь шла о том, что видеть меня — помогает. Но от этого не становится легче. Это разные понятия. Убираем ненужное. Тогда цепочка выстраивается совсем иная. Боль, ассоциация, Минами, боль, ассоциация, помощь, моё лицо… Помощь, боль… Чёрт! Ещё чего-то не хватает. Самого важного. Неужели?..
Когда до меня доходит, чего именно не хватает, понимание обрушивается так резко, что аж голову ведёт. Я почти привстаю с кресла, вцепившись в подлокотники. Если я прав… Если я прав…
Я забыл про крючки…
— Соби… — не оборачиваясь, осторожно зову я — не хочу спугнуть момент. — Так значит, Минами тренировал тебя лично?
— Да, — по неуверенности в голосе можно сказать, что Соби удивлён резкой смене темы.
— И он учил тебя переносить любую боль?
— Да.
— Значит, он сам причинял тебе боль?
— Да, — уже тише и после солидной паузы.
Вот как же хорошо иногда так «поговорить» — сплошные «да», безо всяких увиливаний и пинг-понга с вопросами. Но Соби отвечает мне, потому что пока не знает, что я уже всё понял…
— Выходит, чувствуя боль, ты всегда думал о нём или видел его лицо? И продолжаешь.
На этот раз Агацума молчит. Ладно, ладно, можешь ничего не говорить. Мне всё равно: что твои механические «да», что красноречивое молчание. Итог один: я прав.
— Я понимаю, в чём проблема, — разворачиваюсь вместе с креслом, переходя на ласковый доверительный тон. — Ты хочешь, чтобы я помог тебе её решить? Можешь ответить честно: это не показатель твой слабости. В конце концов, признать проблему — это уже почти что от неё избавиться. Ты хочешь, чтобы я помог?
Он поднимает на меня полные недоверия и тревоги глаза. Конечно, чует подвох. Но я же вижу, как его самого мучает то, что происходит. Это как разболевшийся зуб: либо ходи и страдай, либо вырви его одним махом. Только похоже, что меня в роли стоматолога Соби не видит — не доверяет до такой степени, боится, что я не смогу помочь или помогу как-то не так, как ему нужно.
Мы сейчас, наверное, думаем совершенно одинаково, потому что от его ответа — казалось бы, совершенно не по теме — у меня по всему телу проходит удивительно сладкая дрожь…
— Я… доверяю тебе, Сэймей.
Он твёрдо смотрит мне в глаза, уже без тени тревоги. Так смотрят только люди, принявшие пугающее, но окончательное решение. Соби не знает, что я намереваюсь сделать, но действительно хочет мне полностью довериться. Это немного… будоражит. Совершенно новое для меня ощущение, но невообразимо приятное.
— Хорошо, я помогу тебе. Не бойся.
Встаю и подхожу к сумке, которая валяется в углу. По пути выключаю верхний свет, оставляя зажжённой только настольную лампу. Чёрт меня знает зачем. Просто внезапно становится слишком светло и неуютно, слишком… обличающе. А я намерен поймать нужную волну — мне ещё нить Связи активировать. Порывшись в сумке, лезу в тумбочку за аптечкой, достаю бинты и остатки антисептика. Соби непонимающе следит за моими приготовлениями с заметным напряжением.
— Сними бинты.
Агацума медленно отцепляет крючки и принимается так же медленно разматывать светлую ленту. Я ставлю на край стола пузырёк, кладу бинты, рядом — нож. Его руки замирают, а взгляд, как намагниченный, приковывается к этому ножу. Он почти снял бинты — последний виток остался, — но пальцы отчаянно вцепляются в кусок материи на горле, как в последнюю преграду на моём пути.
— Не бойся, Соби. Это нужно сделать.
Он моргает, наконец отворачиваясь от стола, но дело с бинтами дальше не движется. Он дышит очень часто, хмурится, как будто пытается найти хоть какую-то зацепку или причину, чтобы я этого не делал. Но он не найдёт. Все аргументы на моей стороне. Права — тоже.
— Поверь мне, так нужно. Сам же потом скажешь спасибо.
Я уже в красках вижу: эшафот, лавка, топор, лестница, по которой осуждённый должен сделать последние шаги — и не может себя заставить. Это — Соби в данную минуту. Не то чтобы я не понимал… И не то чтобы я не мог приказать или не хотел. Просто это действо, как и в случае с Именем, должно быть добровольным, иначе эффект получится совсем иным. Мне предстоит почти ювелирная работа с его сознанием, с подбором новых ассоциаций. Если к этому примешается ещё и ассоциация с насилием — проблем с Бойцом потом не оберусь, если любой мой приказ будет воспринят как акт жестокости и унижения.
— Сними бинты, Соби. Не нужно меня бояться, это ведь… я.
Видимо, я сейчас что-то правильное сказал, потому что Соби сдаётся окончательно. Рука с зажатым в ней лоскутом бинта ложится на пол, обнажая горло.
Беру со стола нож, раскладываю и выливаю на лезвие остатки антисептика. Соби на меня больше не смотрит, сидит с опущенной головой, всем своим видом демонстрируя смирение с неизбежным. Подойдя к нему, опускаюсь на колени, правое перекидываю через его вытянутую ногу и привстаю, чтобы оказаться выше.
Лишь теперь он решается посмотреть мне в глаза. В его — лишь пустота и обречённость. Если бы он хоть немного разозлился — была бы ненависть, не сомневаюсь. Но он слишком отчаянно хочет мне поверить, чтобы впускать в своё сердце её. Я не обману твоих ожиданий, Соби, не волнуйся.
— А теперь слушай внимательно.
Концентрируясь, осторожно обнажаю нить, освобождаю её, даю Связи полностью поглотить нас обоих, разлиться по телам, вторгнуться в души, склеить нас в эту минуту в единое целое… У Соби начинают подрагивать ресницы — так он борется с искушением прикрыть постепенно мутнеющие глаза. Мне преодолевать морок пока даётся лучше. Я чувствую колыхание Связи, но не позволяю ей завладеть разумом. Сейчас главный я, а не она.