— Сэймей, я говорил с Ритсу-сенсеем. Я всё знаю.
— Молодец, — усмехаюсь я совсем вяло. — Теперь можешь позлорадствовать.
— Он не исключит тебя, — говорит Соби уже тише и отводит глаза.
— Да? Откуда такая уверенность?
— Я знаю.
Щёлкает кнопка чайника. Я не хочу пить чай. Я смотрю на Соби в упор.
— Как это понимать? — и тут приходит осознание. — Что?.. Что ты ему пообещал?!
— Что не буду выключать телефон, — улыбается он, глядя на меня из-под чёлки.
— И всё?
— Не совсем, — Соби мрачнеет и отворачивается. — Я зайду к нему в гости завтра. Единственный раз.
Я глубоко вздыхаю, вдруг понимая, что последние часы не помнил, как это — дышать полной грудью.
— Три часа твоего времени и две чашки чая — вот сколько я стою?
— Сэймей…
— Хватит. Всё равно это ничего не меняет.
Ровным счётом ничего. Хотя Агацума явно много значит для Ритсу, раз тот пошёл фактически на шантаж. Пусть и такой, на первый взгляд, смехотворный. Соби почти освободился от него, так что запросто может послать его к чёрту. А может и не послать. Выполнить какие-то ничтожные условия — и Ритсу до конца года не вспомнит о случае с Careless. Это ставит меня в зависимость ещё и от Соби… Я могу приказать ему прекратить контакты с Минами, могу не приказывать. То есть могу выбрать: зависеть от него или от Ритсу.
Небеса, да лучше сдохнуть, чем иметь такой выбор!
Ладно, пусть с Минами Соби разбирается сам. В конце концов, я его ни о чём не просил. Для меня безопаснее, если он будет время от времени гонять чаи со своим сенсеем.
— Извини, что потревожил. До свидания, Сэймей.
Это так внезапно, что первые несколько секунд я бессловесно наблюдаю его удаляющуюся спину. Потом, наконец, опоминаюсь.
— Подожди.
Уже потянувшись к ручке двери, он оглядывается. Я знаю, чего хочу, знаю, что должен сказать. Но вот заставить себя не могу. Отвожу глаза. Пусть уходит…
— Сэймей, — он возвращается в комнату, слегка улыбаясь. — Хочешь, я сделаю тебе чаю?
Не хочу чай, но киваю. Без возмущений даю Соби похозяйничать у меня на столе, погреметь чашкой о столешницу и даже угадать с количеством сахара, которое равняется нулю. Он ставит наполненную чашку на стол рядом со мной, затем, немного помешкав, усаживается на пол у кровати. Да, так правильно, так привычно.
Медленно тяну чай, не различая вкуса, и просто смотрю на Соби, который устроился в своей излюбленной позе и то и дело сам на меня поглядывает. Иногда мы цепляемся взглядами, он первым отводит глаза, но продолжает улыбаться. Не широко, не радостно, а как-то по-своему. Ни у кого больше не видел такой улыбки, немного загадочной, тёплой и слегка отстранённой. Как будто он наедине со своими мыслями. Но на самом деле — наедине со мной.
Не представляю, почему не могу отвести глаз. В Агацуме не появилось ничего нового или интересного с нашей последней встречи, кроме рубашки небесно-голубого цвета. Но почему-то один только его вид, одно присутствие, внушает уверенность и спокойствие. Соби очень правильный здесь, в моей комнате, рядом со мной. Когда он тут, от него словно исходит странная аура основательности, незыблемости. Он помогает не забывать, что мир не перевернулся с ног на голову, а продолжает твёрдо стоять как стоял. Это я — всего лишь маленькая песчинка, болтающаяся внутри. Но в остальном ничего не изменилось. Всё в порядке, всё спокойно, всё хорошо. Соби, как верная собака, которая находится с хозяином и в минуты радости, и в минуты печали, чтобы напомнить, что в этом мире есть что-то ещё, кроме проблем и тревог. Есть что-то своё, нерушимое и непоколебимое, которое не уничтожить никому, сколько бы он ни пытался.
— Покажи мне Имя, — говорю почти шёпотом, потому что в комнате настолько тихо, что любой звук показался бы очень громким и резким.
Соби не задаёт вопросов, не отвечает мне удивлённым взглядом — молча снимает крючки и разматывает бинт. И я впервые вижу, что оставил ему после показательной дуэли. Над Именем неровный ряд сплетающихся между собой терновых веток с торчащими в разные стороны шипами. В первый момент зрелище неприятно удивляет, как будто это сделал не я. Шрамы… Теперь их так много, они ещё не зажили до конца, буквы теряются под орнаментом, а орнамент кажется просто скоплением кривых полосок, если смотреть только на Имя.
Но через несколько секунд я привыкаю. Отметины на его горле больше не сливаются в разномастные линии. Имя чётко летит слева направо, терновник обвивает горло, как прочный ошейник. Странная мысль, но теперь вид у всей композиции… завершённый. Словно раньше чего-то не хватало, а так всё правильно. И даже в чём-то… красиво? Его шрамы больше не кажутся мне уродством, потому что их делал я. А он принимал их, один раз — со смирением, второй… с удовольствием. Эти шрамы, они уже как будто для меня родные и знакомые, будто всегда были на горле моего Бойца. И будто у меня всегда был Боец. И всегда — Агацума.
Мысли сплетаются в бесформенный клубок, меня клонит в сон. Держу глаза открытыми, не отрываясь от Соби столько, на сколько хватает сил. Потом будто темнеет, а звуки пропадают. Едва чувствую, как чашка выскальзывает из рук. Но не падает — её осторожно тянут вверх. Потом становится чуть теплее, на одежду что-то давит. Слабо шевелю пальцами и нащупываю мягкую шерсть покрывала. Не того, осквернённого, которым застелена кровать — оно шершавое, — а того, что покоится на верхней полке шкафа, куда эти уроды сегодня ещё не успели добраться.
Ты ведь не уйдёшь, Соби? Не улизнёшь незаметно, пока я сплю? Иначе я тут же проснусь, один в тёмной комнате.
Знаешь, я сейчас кое-то понял, Соби. Кажется, понял, почему ты приходишь смотреть на меня, когда тебе плохо…
====== Глава 22 ======
Когда Рицка только пошёл в школу, у него завелась странная привычка. То ли подхватил у кого-то из одноклассников, то ли придумал сам, но он стал подбирать дням определённые цвета. Например, встречаю его из школы в субботу, идём домой, едим мороженое, я спрашиваю, как сегодня прошёл день, а Рицка отвечает, что день был жёлтым. Но не потому что какие-нибудь там сухие листья или прочая ерунда, а потому что он получил высший балл на двух уроках и долго разговаривал с одноклассницей, у которой очень интересное хобби. Или тёмно-синий день, скажем, когда родители поругались с утра, а сам Рицка упал на физкультуре и разбил коленку. Было множество и других цветов, но всех я уже не помню. Помню только, что, когда отмечали моё тринадцатилетие, день был розовым. Спустя примерно год Рицка перестал давать дням названия — немного повзрослел наверное, или просто надоело, но я это почему-то запомнил. И вот если бы я подбирал дням цвета, то вчерашний точно был бы чёрным с редкими проблесками серого, а сегодняшнее утро окрашено в золотисто-красные цвета, переливающиеся на солнце, которое нещадно бьёт в лицо.
Лениво открываю глаза, пытаюсь по привычке потянуться, но обнаруживаю, что, пока я спал, в тело вмонтировали стальные прутья, как у игрушек-роботов, закрепили в одном положении, и сам я их разогнуть не в состоянии. Морщась от боли, вытягиваю ноги, шевелю руками. Я так и заснул в этом чёртовом кресле, а к утру скрючился в три погибели и провёл в таком положении не меньше часа. Пока разминаю запястья, покрывало соскальзывает и ложится на пол. Странно. Не помню, чтобы я вчера укрывался.
Почему-то только теперь додумываюсь проморгаться как следует и поднять голову, попутно выяснив, что в комнате я не один. На полу возле кровати, ровно в том месте, что и накануне, устроился Соби. Теперь рядом с ним лежат несколько карандашей и пара ластиков, а сам он что-то увлечённо рисует в альбоме, раскрытом на коленях.
Заметив, что я зашевелился, он быстро закрывает альбом.
— Доброе утро, Сэймей.
— Доброе? — медленно выпрямляюсь и массирую шею. — Утро не бывает добрым у человека, который всю ночь провёл в кресле.
— Извини, — он усмехается, опуская голову. — Я думал, ты сам вскоре проснёшься, и не стал тебя будить. А переносить на кровать… не решился.
— Ты что, торчал тут всю ночь?