— Да. Ты же велел не уходить без разрешения. Я только… сходил ночью за альбомом.
Быстрый взгляд из-под чёлки вполне можно расценить как вопросительный, но я не отвечаю. Встаю, потягиваюсь уже как следует и с удовольствием, оглядываю комнату. Всё на своих местах, не сдвинулась ни одна ручка или чашка.
Иду умываться, пока не особенно обращая внимание на присутствие Агацумы. Он и вправду не мешает. Зачерпывая в ладони чуть тёплую воду, отмечаю, что чувствую я себя гораздо лучше. То ли выспался как следует, несмотря на кресло, то ли в свете дня вчерашняя ситуация воспринимается менее болезненно и беспросветно. Но настроение хорошее. Наверное, потому и день кажется жёлто-красным.
— Ладно, уходи, — говорю я, возвращаясь в комнату. — Мне нужно собираться. Уроки начнутся через полчаса.
— Сэймей, — Соби смотрит на меня снизу вверх, — разрешишь мне воспользоваться твоей ванной?
Только теперь, вглядевшись в лицо Агацумы получше, замечаю и круги под глазами, повторяющие форму очков, и слегка посеревшую кожу, и уставшие глаза. Неужели он правда не спал всю ночь, чтобы сидеть тут и сторожить мой сон?
— Давай, только быстро. Не хочу из-за тебя опоздать.
Соби проворно поднимается на ноги и скрывается за дверью ванной. Ладно, пускай. После вчерашнего мне уже не страшны никакие вторжения на мою территорию, пока не приберусь.
В ванной ровно шумит вода. Слишком ровно: ни всплесков, ни изменения напора. Обычно так бывает, когда человек за дверью не хочет, чтобы знали, чем он там занимается, и просто включает воду для шумового эффекта.
Иду к столу, чтобы не терять времени понапрасну, а хотя бы собрать сумку, и стараюсь не думать, что ждёт меня на уроках. По дороге взгляд падает на альбом, который теперь примостился на краешке столешницы рядом с книгами. Сам не знаю зачем, но пододвигаю его ближе, раскрываю первую страницу — и тут же морщусь.
Бабочки… Опять бабочки. Простой набросок с каким-то неопознанным, существующим, наверное, только в воображении Агацумы, растением, вокруг которого порхают эти два насекомых. Перелистываю. Ещё один карандашный набросок, на этот раз что-то вроде пейзажа: деревья, горизонт, заходящее солнце, трава. Одним словом, скука. И выполнено так схематично, почти небрежно. Возможно, заготовка для работы красками — я-то не знаю всей технологии процесса. Быстро пролистываю ещё несколько страниц, на которых опять мелькает какая-то растительность и снова бабочки. Да уж… Хорошо, что хотя бы в Системе у Соби фантазия работает как нужно.
Уже собираюсь закрыть альбом, как вдруг на одном из последних листов замечаю силуэт — а это уже что-то совершенно новое, ведь, судя по остальным работам, на рисовании людей Агацума не специализируется. Открываю рисунок, рассматриваю внимательнее… и что-то не пойму, что вижу.
Это тоже набросок, без деталей, без жирных линий, но кое-что всё-таки прорисовано вполне чётко. Человек сидит спиной к зрителю в три четверти, лица его не видно. Сидит он на чём-то низком, упираясь локтём в колено, и рассматривает что-то на ладони, поднеся её к глазам. Казалось бы, ничего особенного. Вот только причёска у этого человека подозрительно знакомая, и Ушки эти я уже где-то видел. Более того, на том месте, где полагается болтаться хвосту, узнаваемая пустота. И вот эта лёгкая куртка… Не она ли часом сейчас висит у меня в коридоре на вешалке?!
Судорожно перелистываю ещё страницу. А это уже портрет. Весь лист занимает набросок лица. На рисунке полно затёртостей — результат многократной работы ластиком, линии перекрывают одна другую. Но не узнать собственные губы и нос я просто не могу.
Листаю дальше, закипая всё больше и больше. Ещё несколько «лиц» на всю страницу. Все они, разумеется, похожи, но на каждом лучше остальных проработана какая-то отдельная часть: то отрисованы губы, а всё остальное размыто, то глаза детализированы вплоть до ресниц, зато нос изображён двумя штрихами… И вот я добираюсь до последнего рисунка, над которым медитирую почти полминуты. Это уже далеко не набросок, а почти полноценный портрет. Немного незаконченный — видимо, именно это он рисовал, когда я проснулся и нарушил процесс, — тоже видна работа ластиком, но тем не менее. Портрет. Мой. Нужно отдать Агацуме должное, даже схожий с оригиналом. Но, чёрт возьми, у меня глаза закрыты! Он рисовал спящего меня!
Шум воды резко стихает, дверь ванной открывается.
— Что это?! — оборачиваюсь, потрясая альбомом в воздухе. — Ты что, рехнулся?!
Замешательство на лице Агацумы быстро сменяется удручённо-расстроенным выражением.
— Прости. Я не думал, что ты это увидишь.
— Вот как? Во-первых, нельзя рисовать спящих. Во-вторых, я не давал согласие на то, чтобы… оказаться в твоём альбоме.
— Спящих нельзя фотографировать, — кротко поправляет Соби, подходит и пытается ненавязчиво у меня этот альбом из рук забрать.
Я не отдаю и прячу за спину. Соби замирает в шаге от меня.
— Зачем ты меня рисовал?
— Я привык рисовать всё, что привлекает внимание и что является красивым.
— Значит, по-твоему, я красивый? — злость слегка отступает, потому что ситуация попахивает настоящим идиотизмом.
— Конечно, Сэймей. Ведь ты — моя Жертва.
И снова спасибо Ритсу-сенсею. Жертва — это же самое умное, самое красивое и самое восхитительное существо на планете. «Основы взаимодействия в паре», глава вторая. Хоть учебник и для Бойцов, я читал.
— Не я — твоя Жертва, ты — мой Боец, — лениво поправляю я, возвращая альбом. — Избавься от этого. Это отвратительно.
Чувствую себя как жертва вуайериста, живущего в доме напротив.
Агацума молча берёт альбом, вырывает последние несколько листов, сворачивает его трубочкой и убирает в сумку. Листы складывает в четыре раза и суёт в карман. Только хочу напомнить ему, что ведро, вообще-то, у него перед носом, как вспоминаю, что сам же велел не разбрасывать у меня свой мусор.
Нужно бы, наверное, приказать не рисовать меня больше, но, если захочет, он всё равно обойдёт мой приказ, просто я результатов его художества не увижу.
Соби быстро убирает карандаши и ластики, вешает сумку на плечо и идёт в прихожую, чтобы обуться. Я озираюсь, вспоминая, какой сегодня день, и прикидывая, какие учебники мне понадобятся до обеда. А ведь Мимуро вчера наверняка ждал меня с домашней работой по истории, да так и не дождался.
— Сэймей, я могу идти?
— Да, да, иди уже, я тебе десять минут назад об этом сказал.
— До свидания, Сэймей.
— Пока.
Дверь за Агацумой мягко закрывается. До начала урока остаются считанные минуты. Торопливо бросаю в сумку несколько книг, переодеваюсь в свежее и выхожу из комнаты. Даже кофе не успел глотнуть. А всё из-за Соби! Нет чтобы разбудить меня на полчаса раньше. А если бы я до обеда проспал, он бы так и сидел? Ну да, сидел. И дорисовать бы успел.
Не прекращая мысленно ворчать, выбираюсь на улицу. К счастью, до учебного корпуса уже рукой подать. Но только подхожу, как входные двери распахиваются и навстречу мне появляется странная процессия. Во главе её — Минами, идёт, хмурится, смотрит себе под ноги; за ним Нагиса и причитающая Чияко-сенсей; замыкают это шествие жутко довольный комендант, два охранника — тех самых — и внезапно Накахира. От удивления я даже останавливаюсь.
— Аояги-кун, — говорит Минами, проходя мимо, — все обвинения в краже с вас сняты. А также ограничения на выезд из школы. Идите на занятия.
В полной растерянности перевожу взгляд на Накахиру, который идёт с опущенной головой, но, увидев меня, слегка поднимает Ушки и грустно улыбается.
— Чияко-сенсей, — подхожу к старушке и удерживаю за локоть, чтобы она притормозила, — что происходит?
— О, Сэй-кун… — растерянно говорит она, заметив меня только что. — Накахира-кун сознался в краже. Кто бы мог подумать… Ума не приложу, зачем ему это понадобилось.
Правильно, сенсей, потому что не знаете, куда класть.
Ну надо же, какой идиот! Зачем он это сделал? Ведь и собаке понятно, что он тут ни при чём. Зачем он взял вину на себя? Только не говорите, что из-за меня, а то лопну со смеха. И Минами всё понимает, вот и ходит мрачнее тучи.