На несколько секунд прикрываю веки. Нет, я всё понял, ещё когда стоял в кабинете Минами. Но одно дело — понимать, и совсем другое — знать наверняка и делить это знание с кем-то ещё.
— Когда это случилось?
— Когда мне было четырнадцать, — отвечает он почти шёпотом, не поднимая глаз.
Три года… Целых три года назад.
— Почему ты не пожаловался в органы опеки?
Вот теперь он вскидывает голову и смотрит с таким удивлением… Наверное, Ритсу его так затравил, чтобы у него и мысли не возникло кому-то рассказать. Не думал, что стану свидетелем типичного семейного насилия. Опекун воспользовался своим подопечным. Банально до тошноты.
— Что ты имеешь в виду? — настораживается Соби.
— Ты что, идиот? Если бы ты заявил на него, он бы сейчас гнил в тюрьме! Неужели пожалел насильника?
— Сэймей… — Соби резко выдыхает, как будто ему больно, опять опускает голову и хмурится.
Да, так и есть. Амбивалентные чувства — так это называется, насколько помню базовый курс психологии. Агацума не обладает достаточной волей, чтобы пойти и сдать своего дорогого сенсея.
Однако то, что Соби говорит следом, заставляет меня прирасти к подоконнику, с которого я уже собирался вставать, чтобы идти к себе.
— Сэймей, это было не насилие. А… воспитание.
Воображение порой играет с людьми дурные шутки. Оказывается, за последние полминуты я уже успел придумать полную картину произошедшего. Не в красках, к счастью, но довольно подробную и убедительную. И даже успел поверить в то, что всё было именно так, а не иначе.
И вот теперь моя картина расползается рваными клочьями, кривыми, неровными, отвратительными… и почему-то с зеленоватыми оттенками лёгкого страха.
— Ну-ка, повтори, — шепчу я и облизываю губы.
— Никакого насилия не было.
— Хочешь сказать, он тебя не принуждал?!
— Принуждения тоже не было, — у Соби ровный, отрешённый голос, как будто он говорит не о себе, а о ком-то очень далёком. И пустой взгляд под стать.
— Так ты что, ты… Ты… — никогда не испытывал на себя явления под названием «слова застряли в глотке». Теперь же стою, двигаю губами, но звука нет. Наконец голос прорезается. — Ты что… Ты хотел этого?!
— Я не хотел! — Агацума резко поднимает голову. — Но я и… не сопротивлялся.
Оттолкнувшись от трёклятого подоконника, служившего мне опорой последние несколько минут, подхожу к Соби ближе и заглядываю в лицо.
— Повтори. Выходит, он просто тебя поимел, а ты ничего не сделал?
Он с напряжением водит глазами по моим коленям, сглатывает и отвечает шёпотом:
— Я… ничего не сделал.
Это первый и последний раз, когда я бью Агацуму.
Не по Связи, нет. Кулаками. Сначала по лицу, совсем неумело, зато от души. Потом, уже приноровившись, под дых, со всей силы. А когда он сгибается пополам, опять по лицу, несколько раз, пока он не оседает на пол. И там уже завершаю дело тремя крепкими ударами под рёбра. Напоследок не забываю пнуть его в раненое плечо.
Но Соби не издаёт ни звука, только рвано и тяжело дышит и, закрыв глаза, покорно сносит побои.
Когда красная пелена перед глазами спадает, обнажая привычные цвета, заставляю себя успокоиться, несколько раз глубоко вздохнуть и отойти от Агацумы обратно к подоконнику, чтобы упереться в него кулаками и глотнуть прохладного ночного воздуха. У меня трясутся руки, костяшки пальцев сбиты, на них кровь: моя и чужая. В черепе гудит. Но я стою и — чёрт возьми! — дышу, дышу, прилежно дышу, чтобы как можно быстрее прогнать из головы вязкую серую муть.
Странно, но мне даже противно не было. Вспышка ярости вымела всё: начиная с моей хвалёной выдержки и заканчивая иррациональным страхом испачкаться. И эти мысли кажутся сейчас до того абсурдными и смешными, что успокаиваюсь я почти так же быстро, как и закипел.
Вместе со злостью, чувствую, уходит и ещё что-то. Что-то живое и оголённое, как нерв, который взрывался болью, стоило лишь прикоснуться. А сейчас можно сколько угодно тыкать в это же место — мне будет всё-рав-но. Где-то в этом районе обосновалась и злоба. Злость мимолётна, она ушла. А вот злоба осталась. Теперь она прочно засядет внутри, пустит корни, будет подпитывать меня с утра до ночи. Мощный источник, хорошая батарейка, расслабиться не даст.
Услышав за спиной шорох, оборачиваюсь. Агацума медленно подползает к стене и прислоняется спиной и затылком, запрокинув голову назад. Окровавленный рот чуть приоткрыт, закрытые веки дрожат, дышит по-прежнему рвано и резко — наверное, вдыхать больно.
Как же удивительно просто было валить всю вину на Ритсу. Потому что он мне совершенно чужой, он где-то там, далеко, в другом корпусе. И он не имеет ко мне никакого отношения. А Соби… Мой собственный Боец. Цепь на моей шее, которая тянется к якорю позора. Ублюдок. Предатель. Он должен быть жертвой обстоятельств, а не участником кампании, направленной на моё моральное уничтожение. С другой стороны, у него есть одно оправдание. Крохотное, но есть. Я отчётливо помню его голос, когда подслушал их с Минами разговор, помню его слова. Для него новость о том, что сейчас придёт его Жертва, была почти ударом. До этого момента он не подозревал, что Ритсу вышвырнет его, как ненужный хлам. И это единственная причина, по которой Агацума ещё дышит. Будь иначе…
Убедившись в том, что голосом владеть не разучился, снова присаживаюсь на подоконник и прочищаю горло.
— И как?
Соби с явным трудом открывает глаза и отрывает голову от стены, чтобы меня видеть. Спустя несколько секунд молчания разлепляет губы:
— Что «как»?
— Как это случилось?
— Сэймей… — он отворачивается, медленно проводит пальцами по губам, стирая кровь. — Не нужно…
— Что нужно, а что — нет, решаю я. Отвечай.
Агацума продолжает упорно отмалчиваться, только глаза бегают по голой стене, и пальцы комкают ткань брюк. Этот жест я уже научился читать.
Беру с подоконника пачку сигарет, вкладываю в неё зажигалку и кидаю рядом с ним на пол. Послав мне странный взгляд, Соби тянется за пачкой, выковыривает сигарету и с третьей попытки чиркает колёсиком. Двигается у него только правая рука. Хорошо, что он — правша.
— Я жду, — напоминаю я после второй затяжки.
— Сэймей… Я не хочу говорить об этом.
— Опомнись, урод. Ты не на приёме у психотерапевта. Я задаю вопросы — и получаю от тебя прямые ответы. Чтобы было понятнее, могу задействовать Связь.
После взвешивающей затяжки Соби сдаётся и, прикрыв глаза, шепчет:
— Что ты хочешь узнать?
— Всё. Где это произошло, как и при каких обстоятельствах.
— В его кабинете. На тренировке.
Как и думал, получаю сухой отчёт.
— Дальше.
— Что «дальше»? — переспрашивает он вымученно и, за неимением пепельницы, стряхивает прямо на пол.
— Хочу знать всё. Что он сказал, что сделал, как он это сделал.
У него уголок рта дёргается. Но не болезненно, а как будто он хочет улыбнуться. Судя по выражению лица, смеяться собирался над собой.
— Зачем тебе это?
— Потому что ты — моя вещь, — а вот у меня хватает сил на милую улыбку. — И я имею право знать обо всём, что делали с моей вещью. Рассказывай, Соби. И лучше сам. Не хочу тратить на тебя Силу.
— Не о чем рассказывать, — он коротко морщится. — Когда тренировка закончилась, он велел мне раздеться до конца. Вот и всё.
— Нет, не всё.
— Что именно ты хочешь узнать? — Агацума тушит окурок о стену и подрагивающими пальцами тут же достаёт новую сигарету. Я бы на его месте не стал курить, если учесть, что дышит он всё ещё через раз, ну да ладно.
— Я же сказал, что хочу знать всё. Сколько это длилось?
Не уверен, что мне действительно нужны такие подробности. Просто от напряжённо-смущённого вида Соби, от его стремительно алеющих щёк и болезненного взгляда испытываю сейчас мстительное удовольствие. Направленное, правда, не совсем на Агацуму… Он-то думает, что я унижаю его. На самом деле всё немного иначе, но вряд ли он до этого додумается.
— Несколько минут, — получаю выверено ровный ответ.
— Понятное дело, на большее старичка не хватило, — усмехаюсь я.