– Какой дверью? – спросила она громче, чем мне хотелось бы.
– Дверью в стене. Которая за кроватью.
Прошло не так много часов, но грусть покинула глаза Лейси – однако в них осталась тень, нечто невыразимое. В глазах Харпер я видела такую же тень. И у Гретхен. Даже у Анджали. Неужели все девушки, даже когда улыбались, носили в себе что-то тяжелое, о чем не расскажут?
– Ах, эта, – сказала Лейси. – Это всего лишь кладовка. Я нашла там старый пылесос и кучу вешалок.
Она произнесла это с невозмутимым лицом. И, похоже, не врала. Но все же.
– Знаешь, что, Бина? – вмешалась Харпер. – Мы тут все гадали, откуда ты узнала о «Кэтрин Хаус». О нем же не дают никаких реклам. Нужно покопаться в поисках информации о нем либо ты должна знать того, кто о нем знает. Ты появилась будто из ниоткуда. Как ты нашла нас?
– Я знаю того, кто знает. Моя мама. Она жила здесь очень давно, восемнадцать лет назад. В десятой комнате. Я хотела эту же комнату, но мисс Баллантайн сказала…
Из-за нервов я разболталась, но быстро замолкла, потому что они обе удивлены. Меня предупреждали, что нельзя раскрывать карты, а я тут рассказала о маме.
– Восемнадцать лет? – спросила Харпер. – Это так… точно.
Я пожала плечами. Именно столько.
Харпер посмотрела на Лейси.
– Восемнадцать лет, – повторила она, подчеркнув эти слова.
– Интересно, – сказала Лейси. Из-за этого признания она впервые по-настоящему обратила на меня внимание. Заметила мой синяк, потускневший до лавандового, разбитую губу, закрашенную в попытке скрыть порез, сгрызенные на пальцах кутикулы, облупившийся несколько недель назад лак, сандалии, не подходившие для этого платья с таким длинным подолом, что я снова на него наступила. Она заметила.
Их беспокоило, что здесь жила моя мама? На нас поглядывали другие девушки. Одна, с россыпью веснушек на лице – мисс Баллантайн назвала ее мисс Тедеско, – в открытую смотрела на меня. На мгновение мне показалось, это она изображена на фотографии 1920-х годов на стене. Но нет. Она спрашивала про лед. Вот кем она была.
Моне единственная в этой комнате не обращала внимания на то, что я делала. Стояла перед камином и смотрела на фотографию Кэтрин де Барра, мрачной тезки этого дома.
Их взгляды вызвали у меня отчаянное желание почесать бедро. Кожу щекотала дорогая серебристая античная расческа, которую я схватила со стола и просунула в боковую молнию платья, ее зубчики цеплялись за трусы прямо возле талии. Один особенно. И теперь я только это и чувствовала, только об этом и могла думать. Мне пришлось это сделать. Я не могла ждать. Пришлось.
Я сдалась и медленными движениями, стараясь вести себя обыденно, почесалась. Харпер и Лейси как будто не заметили, как и девушка с веснушками, но кое-кто повернулся, кое-кто перестал рассматривать портрет на стене, застал меня за почесыванием и усмехнулся.
В качестве отвлекающего маневра я потянулась к ближайшему предмету на столе, точно хотела им полюбоваться. Мне было плевать, что попалось под руку – веер с фиолетовыми цветами, изящно расписанный, поверхность маслянистая и гладкая.
Как только на него опустилась моя рука, рядом оказалась Гретхен. Она выхватила у меня веер и положила его обратно на желтеющую кружевную салфетку.
– Знаю, здесь градусов сто, но я просила тебя с ними не играть, – сказала она. – Это все принадлежало Кэтрин. Это подарки от ее парней и сувениры от папы, из его поездок по миру. Они были здесь, когда она умерла, они до сих пор здесь, и мы не должны с ними баловаться.
Она стояла на страже между мной и столом.
– Прости, – сказала я. – Я забыла.
Зуд прекратился. Спрятанная за поясом расческа теперь просто колола кожу – восхитительное ощущение.
Гретхен пригладила салфетку и собралась отойти, как я ее спросила:
– Откуда ты все это знаешь? Кто тебе рассказал?
– Кэтрин, – ответила она. Я тут же подумала о мисс Баллантайн и телефонном звонке.
Но Гретхен не имела в виду ничего странного. Она подняла книгу – даже сейчас она держала ее в руках, припрятав за спину. Ее золотая обложка была сшита из шелковисто-блестящей ткани. Многие уголки страниц загнуты.
– Кэтрин записала все подарки, что ей дарили, – отметила она.
– Серьезно? – спросила я. – В этой книге?
Она кивнула, на щеках выскочили красные пятна.
– Кэтрин де Барра, – повторила я, спиной ощущая ее фотографию. – Это ее книга? Откуда она у тебя? Можно глянуть?
– Ни в коем случае, – ответила Гретхен. – Это ее личный дневник. Но если тебе интересно, откуда этот веер, то из имперской Японии. Его привез ее отсутствовавший четыре месяца отец. Он вернулся с ним домой в декабре 1917 года. – Она закрыла глаза, словно выискивала в памяти точную дату – не сказать, что я хотела ее услышать. – Тринадцатого. В четверг. Она думала, он бросил ее умирать в этом доме, одну. Она ждала у этого окна, наблюдала за воротами.