– Ты и правда похожа на мать, – сказал он. – Только попухлее.
Я отступила назад.
– Но это не значит, что я дам тебе денег.
Моне заговорила за меня.
– И это все? Вы несколько лет не видели своего ребенка и скажете только это?
Он отказался говорить дальше и просто стоял на месте, трясясь от гнева. Похожесть этой встречи на предыдущую сжала мое горло.
Моне тут же взяла его за руку. Почему-то держала его за руку, придвинулась к его уху и чем-то делилась, а он кивал, явно успокоившись и даже покорно. Это было жутко.
Потом она повернулась ко мне.
– Давай поговорим с тобой. Наедине.
– Подожди, – сказала я, потому что до сих пор стояла на пороге чего-то важного, и это не было связано с деньгами. Несчастный случай. О котором я не знала. Мамины рассказы крутились вокруг забытых названий улиц и станций метро, клубов, открытых на тот момент, прекративших свое существование групп, о которых я никогда не слышала, фильмов, которые она смотрела в кинотеатрах, теперь заколоченных ставнями, ее приключений в центральном парке, ботинок, купленных на распродаже на улице, где, по ее словам, жила вся обувь, открыток из магазина на Кристофер-стрит, где продавали старинные художественные репродукции и кинокадры – достаточно малопонятных и отвлекающих подробностей, чтобы не сложилась картинка. Кое о чем она умолчала. Я начала подозревать, что она отвлекала меня этими вещами, чтобы оставить при себе наиболее значительную часть своего лета.
Моне потащила меня в другой конец галереи, и вскоре мы оказались у двери. Она перекрыла мне выход рукой.
– Соберись, – сказала она.
Я плакала. Это повторялось. Я смотрела через стекло на улицу, и никто из проходивших мимо не остановился в растерянности, даже не заметил. Мама всегда говорила, что в городе все занимались своими делами. А еще она сказала мне, что только здесь чувствовала себя одинокой.
– Каков план игры? – спросила Моне.
– Игры? Это не игра.
Во время последнего своего визита – в тот день, когда я увидела эту галерею и покинула ее с пустыми руками, – я помнила мамину руку в своих волосах, тепло ее тела, когда она обнимала меня, и чувство безопасности, хотя мы стояли на шумной улице в окружении незнакомцев. Она извинилась за то, что привела меня сюда. Сказала, не стоило так делать. Никакие деньги не стоят того, и мы справимся и без них.
А потом она пообещала мне:
– Тебе больше никогда не придется встречаться с этим мужчиной.
Она не нарушила это обещание. Это сделала я. Сама, в этот самый день.
– Что ты хочешь сделать? – спросила она, понизив голос. – Ему не нравится, что кто-то тянет руки к его кредиткам… Если хочешь, мы могли бы проверить, сколько денег в его кошельке. Кто должен отвлекать?
– Нет, нет, – ответила я, все думая о том несчастном случае. Все думая, откуда он знал о ней то, чего не знала я.
Моне показала на самую большую и уродливую картину на стене, которую объявила своей любимой.
– Иди туда. К ногам этой бедной девушки. Жди там. Я обо всем позабочусь.
Она снова подошла к моему отцу и потянула его прочь. Сказала, ей нужно с ним поговорить.
Я могла бы пойти за ними, но меня кое-что остановило. Картина на стене. Этот диван в клетку. Узор на этом диване. Он задел во мне нужные струны, как знакомое лицо в фильме завладевает твоим разумом, пока не вспомнишь, где ты его уже видела, какую роль уже играл этот актер.
Меня привлекла сама ткань. С узелками и грубая на ощупь. А потом узор и отдельные цвета – болотно-коричневый, тошнотворно-рыжеватый, желтый, как моча. Я прикасалась к нему в реальной жизни.
Этот диван жил в доме моего отца до нашего побега, когда мы практически все оставили в его доме. Он стоял в его студии (гараже), и мне запрещалось на нем сидеть. И вот теперь он запечатлен масляной краской и висит в галерее на Манхэттене, вдали от того гаража, пафосно подписанный Фредерико.
Возможно, отец знал этого художника, но это не объясняло второй момент.
Тема этой картины – девушка.
Ее волосы одинаковы на всех картинах: локоны беспорядочно спускаются ниже подбородка каштановыми волнистыми линиями, словно художник не знал, как с помощью кисти должным образом изобразить волосы. Те же каштановые волнистые линии и лицо занимали каждый холст в этой галерее. Моя рука поднялась к голове, к спутанным и прилизанным из-за влажности в воздухе волосам на затылке, но, если снять резинку, получатся беспорядочно лежащие локоны и, как обычно, непослушные. У меня мамины волосы. Когда она перестала их красить, отросли ее каштановые, грубые, как древесная кора. Как мои.