– Что это? – спросила Гретхен.
Я держала в руках холст и не собиралась ей его показывать. Когда она потянула за него, чтобы развернуть, я не отпустила его, словно он привязан ко мне.
– Тебя как будто кто-то ударил по голове, и ты ничего не знаешь, – сказала Гретхен.
– Что, прости?
Она завернула и потопала по лестнице, ничего мне не объяснив.
Я закрыла дверь, заперла ее и положила мамин портрет изображением на кровать. Как так получилось, что, несмотря на это ужасное исполнение, немногим лучше рисования пальцами, я ощущала ее рядом с собой больше, чем прежде? Я ощущала ее внутри холста, а теперь и в доме. Я была уверена, что в этот самый момент она думала обо мне, пока я смотрела на мазки, обозначавшие ее глаза. Мазки серовато-зеленовато-голубые, наложение цветов никак не выделяло один из них, что казалось верным.
Я нашла самый большой предмет одежды – толстовку, которую мама упаковала за меня; возможно, она когда-то принадлежала ей, – и засунула в нее портрет. Затем спрятала его между пружинным блоком и матрасом в той части, где я кладу ноги.
И тут начал звонить мой телефон.
Он валялся где-то в моей сумке, и пришлось в ней порыться, чтобы найти его и увидеть на экране улыбающееся мамино лицо.
Она услышала мои мысли, хотя нас разделяли мосты, автострада и горные дороги? Знала, что нужно в этот момент позвонить мне? Мы настолько связаны, несмотря на истрепавшуюся веревку?
Прием был так себе. Всего одна палочка, но я все равно надеялась услышать ее голос. Но не ожидала получить мертвую тишину – еле слышные и далекие помехи, будто она подняла телефон в воздух, чтобы я услышала шум ветра.
– Мам? – прокричала я в телефон, но бесполезно. Сигнал пропал. Когда я попыталась перезвонить, все время попадала на голосовую почту, не получала ответа. Ее телефон оставался недосягаем, будто она заехала в туннель.
Она не перезвонила.
Я присела на край кровати, сначала не соображая, что сидела на ней, а потом подскочила. Она знала, что надо мне позвонить. Материнская интуиция подсказала. Она понимала, что своим походом в галерею я предала ее. Вот в чем дело – она позвонила сообщить, что все знала.
Когда дело касалось моего отца, мы понимали друг друга, и я лишь раз нарушила это взаимопонимание, четыре года назад. После визита в галерею мама пообещала, что мне больше не придется с ним видеться. Сама она сдержала это обещание. А потом заставила пообещать меня.
Я не должна была говорить мужчине, с которым она спала, или его дочкам, куда мы ходили и кого видели. Должна проглотить эту информацию и спрятать ее там, откуда никто не сможет достать. Я была ее девочкой, и мое место не могла занять ни Шарлотта, ни Даниэла. Она знала, что могла мне доверять. Разве не так?
Я кивнула. Всегда хранила ее секреты. Родилась для этого.
Секрет оставался на месте, пока мы ехали на метро на север города и вошли в музей, чтобы встретиться с ними в назначенном месте. Ей пришлось свериться с картой, чтобы найти его – «Водяные лилии», исполненные циклом и растянувшиеся по всей стене, как огромное неброское пятно. Секрет оставался на месте, пока мы ждали, пока я смотрела с прищуром на картину и видела лишь мазки цвета, острые, шероховатые и умоляющие об исправлении пальцем. Секрет оставался на месте, когда вышел он со своими дочками. Секрет оставался нетронутым все переплетение коридоров музея, поездки вверх и вниз на эскалаторе, выходы и входы в огромные просторные залы с произведениями искусства.
Я думала, что крепко удерживала его, пока спала в поезде, направлявшемся в Поукипзи, к ближайшей от нашего дома остановке. Что я глубоко запрятала его, когда мы вернулись домой, в яркую желтую кухню, украшенную погибшей женщиной.
На ужин подали вегетарианские бургеры и картофельный шарики, и я подчистила всю тарелку. Мною завладел голод, и я не могла перестать есть. Мне надо было набить себя едой, чтобы не вылезло что другое.
Мамин муж дразнил меня, говорил, как я могла быть такой голодной, если мы, мама и я, в центре хорошо отобедали. Я с трудом произнесла:
– Но мы не успели.
И вот вылез этот секрет. Спрыгнул с моего языка, заскользил по столу и упал ему в руки. Я вот так просто выдала секрет.
– Что значит, вы не успели? – спросил он. – Разве вы не встречались с ее старой подругой по актерскому мастерству? Как ее звали, Марина? Разве вы не встречались в центре с Мариной, чтобы пообедать?
Излитая правда на вкус напоминала ложь. У меня свело желудок, а в горло поднялась изжога. Глаза сестер скакали туда-обратно, следя за этим. Но хуже всего было мамино лицо. Оно напоминало серый камень.