Моне смотрела на шкаф. Возможно, думала, я спрятала в него мамин портрет, так как на стене он не висел. Я не понимала, зачем она хотела его видеть, почему не могла допустить, чтобы он принадлежал только мне.
Нас связала ночь. Теперь она знала обо мне то, что я считала не известным никому. В то же время я о ней не знала ничего, по крайней мере того, что точно было правдой.
– Я слышала вас с Гретхен на лестнице, – сказала она.
Я закатила глаза.
– Она настойчива.
Но Моне не улыбалась и не шутила. Меня озадачило ее серьезное выражение лица.
– Твоя мама действительно никогда не рассказывала о несчастном случае, произошедшем с ней?
– Ты о нем знаешь?
Она кивнула, словно знала все без исключения.
– Я иду наверх, – сообщила она. – Пойдем.
Она вздернула подбородок. Я понимала, что она имела в виду крышу, хотя выходить туда запрещено. Замешкалась, и она наклонилась.
– Ты разве не хочешь полюбоваться видом?
Я хотела. Хотела увидеть оттуда очертания города. Хотела точно знать, так ли описывала его мама. Она говорила, он отдавался электрическим импульсом в пальцах ее ног, завладевал ее глазами, прожигал, отчего за закрытыми веками еще несколько часов после, во время сна, она видела танцующий город, словно на стене висел рисунок. Я всегда думала, если бы на этом рисунке не появилась я, она бы навечно прижала к себе эти огни и решила стать одним из них. Она бы осталась.
Я не двинулась.
Что-то мне подсказывало, что Моне имела в виду другой вид. Она имела в виду то, что я неосознанно пробудила, придя сюда, найдя этот опал и будучи дочкой своей мамы. Казалось, только это всех и заботило, но как я могла объяснить, что не хотела знать большего, если только речь идет не о моей маме?
– Она крепкая, – сказала Моне. – Смотри.
Она подпрыгнула, показывая, что лестница выдержала ее вес.
Я покачала головой. Под пожарной лестницей находился лишь воздух. Она как будто бросала вызов гравитации и была очень хрупкой, навешенной на дом, и я не понимала, каким образом она крепится к кирпичу. Я представила себе, как вышла на лестницу и упала.
– Нет? – спросила она.
– Нет, – ответила я.
Моне не стала спорить со мной, заставлять меня или насмехаться над моим страхом. Даже не спросила, уверена ли я, потому что я не была уверена. А ведь она собиралась сказать мне что-то важное, и я упускала возможность это узнать. Она не дала мне шанса – за долю секунды поднялась по лестнице, чтобы увидеть здания до самого конца острова.
Я приготовилась ко сну, смыла с лица всю косметику, высвободив все еще яркие синяки. Разве они не должны уже потускнеть? Разве я не должна выздороветь? Зеркало показывало худшую часть меня, будто я никогда от этого не избавлюсь.
Вернувшись в комнату, я устроилась поближе к окну, где могла почувствовать хотя бы прикосновение воздуха в этой удушающей жаре. Подумала о маме, о том, почему она попала в больницу, когда жила в этом доме, о том, что Моне лишь притворялась, что знает все, чтобы выманить меня на пожарную лестницу.
На крышу не было выхода – лестница в центре дома не поднималась выше моего этажа, и я не знала ни о какой другой лестнице, кроме той, что находилась за моей стеной.
Небольшая дверь была выкрашена в белый, даже ручка. В галерее тоже все было белым. Этот цвет что-то скрывал. Обманывал. Врал.
Лейси сказала, дверь вела в шкаф, но это ложь. В этот раз я взяла телефон с фонариком – он работал даже без сигнала – и за долю секунды поднялась по лестнице. Коридор, как и прежде, был узким и без двери – только поспешно возведенная стена из кирпичей. В этот раз я рассмотрела заполнившую проем кладку – с зазубренными краями и красную.
Я прижала руку к кирпичам. Холодные.
И здесь так тихо. Я нашла отверстие в кирпичах, которое запомнила и в которое могла заглянуть. Это должен быть выход на крышу, и мне, возможно, удастся последить за Моне, но, когда я прижалась к нему глазом, собрав все силы, увидела лишь темноту. Эта темнота не содержала ничего и никого, кроме воспоминаний, запрятанных туда, где их почти никто не мог найти, обнесенные стеной из кирпичей.