Моне забрала с собой свою сумку – я мельком заметила, как она висела на ее плече, и заказала столько, что у меня не хватало денег расплатиться.
Я несколько минут простояла возле стола, стараясь унять панику. В окне мелькали ноги, я видела их лишь до коленей. Я взяла свою сумку, задвинула стул и выбежала.
По дороге к дому я заметила, что голубой фургон пропал. Кто-то его убрал, возможно, навсегда, и я обрадовалась этому. Быстро прошла то место, где он стоял, все еще направляясь к дому, но почему-то решила идти в обход и подойти с другой стороны улицы. Живущая через улицу женщина с котами загорала, лежа в железной клетке.
Я присмотрелась. Еще не привыкла к тому, как нужно реагировать на нечто странное на улицах Нью-Йорка – опускать глаза, закрывать сердце, отойти. Я подошла ближе.
Это была не совсем клетка. К ее квартире на первом этаже примыкал двор, огороженный решетками; он выходил на асфальт у двери, ведущей на грязную кухню. На нем вмещались шезлонг и ее коты. А котов у нее было много. Они забирались на прутья, на нее, спали в лучах солнца, проникающих в клетку, выглядывали из-за ее ног. Клетка удерживала котов, чтобы не выбегали на улицу, где их могли раздавить машины, но при этом пропускала солнечный свет. И она могла наблюдать за людьми и следить за соседями. Помню, как видела ее у сада тем утром, когда мне померещилась Лейси.
Мое внимание привлекло объявление на клетке.
ПРОПАЛ КОТ ВИНСЕНТ
Большой, в серую полоску.
Белый живот и белые лапки.
Любит взбираться. Всегда голоден.
Женщина встала со стула и потащилась к стене клетки, выходящей на улицу.
– Ты не видела моего Винни? Никаких ассоциаций? Серые полоски? Большой?
– Я не видела кота, – ответила я.
В ее глазах отразилось недоверие.
– Ты живешь где-то здесь? Уверена, что не видела его?
– Не видела. Я живу вон там…
Я замолчала, и меня окатило волной беспокойства.
Моя рука показывала на здание через улицу. Ворота в сад были открыты, а снаружи стоял большой грузовик с открытым фургоном. Его загораживала группа мужчин. Перед грузовиком припаркована полицейская машина, а рядом с ней стояла явно встревоженная мисс Баллантайн.
– Что там происходит? – спросила я, а когда повернулась к женщине в клетке, она улыбнулась. Ее зубы сверкали, как жемчуг. Протезы.
– Они пошли и сделали это, – сказала она. – Ты там живешь? Знаешь об этом?
Она махнула рукой в сторону пансиона, мисс Баллантайн в это время вцепилась в решетку садовых ворот, где в саду происходил какой-то ажиотаж, где окна дома обволокло темнотой, хотя ночь еще даже не наступила. Я не знала, что там творится, но что там похоронено – кто похоронен, – могла догадаться.
– Им нельзя держать там тело, – произнесла женщина. – Я слышала разговоры. Есть закон о зонировании. – Ее это как будто радовало. Она могла открыть дверь и поговорить со мной лицом к лицу, без решетки между нами, но не сделала этого. – Ты живешь в этом доме с девочками? Ты оттуда?
– Это пансион, – рассеянно произнесла я. – Я арендую в нем комнату.
Я внимательно наблюдала за садом. Казалось – но я не была уверена, – они пронесли внутрь какое-то оборудование для раскопок. Действительно ли существовал закон, по которому они вдруг выроют тело из могилы? И что будет с Кэтрин? Я вздрогнула.
– Простите, но я правда не видела здесь никаких котов, – сказала я, словно прекратив разговор, но все равно стояла на месте и не отправилась на другую сторону улицы. Не могла. Всему виной я.
– Я живу в этой квартире семьдесят лет, – громким голосом произнесла женщина, чтобы я ее не игнорировала. – Семьдесят. До меня квартира принадлежала родителям.
– Это хорошо, – сказала я, не понимая, зачем она мне это рассказывает. Разговаривающая с полицейским мисс Баллантайн заметила меня. Посмотрела на меня, прикрыв от солнечного света глаза. Подняла руку. Время замедлилось, и я была уверена, она вытянет ее и покажет прямо на меня. А потом повернется полицейский и увидит меня.
Но мисс Баллантайн сменила позу и прикрыла меня от него.
Старушка ничего не замечала.
– Ты думаешь, я не помню, – говорила она.
Я отступила на несколько шагов и теперь радовалась присутствию клетки, барьеру.