– Линда, – сказала она девушке в застегнутом по горло платье. – Ты веришь этой девушке? Какой от нее толк?
Какая-то ерунда. Вполне возможно, туман покинул пределы портрета и окутал всех в этой комнате. Я испытывала чувство нереальности происходящего.
Но все это время внутри меня проворачивался винт. Освобождалась сдерживаемая запертая часть меня, внутрь проникал лучик света. Что это за место и как я так облажалась?
Я представила, как они валят меня на золотистый ковер. Все девушки набрасываются на меня, роняют на пол, выплевывают имена, неизбежно пинают ногами. В центре мисс Баллантайн, колет своими каблуками.
Я снова направилась к лестнице, и Гретхен крикнула мне вслед.
– Полиция приехала за тобой, а мисс Баллантайн защитила тебя! Она даже не пустила их в твою комнату!
Я шла дальше.
– И еще насчет картинной галереи! – продолжила Гретхен. – Что ты сделала? Что украла?
Я побежала по лестнице, шесть пролетов, три площадки и, свернув на четвертый этаж, заколотила кулаком по двери в десятую комнату. Никто не открыл, ручка не проворачивалась – точно заперто, – но, когда я ее довольно сильно подергала, дверь просто распахнулась.
Я вошла в комнату Моне. Внутри никого, а окно без сетки открыто до самого верха, поэтому видно всю улицу.
Все эти годы я представляла себе комнату, в которой жила мама, и надеялась, что однажды окажусь в ней. Но не думала, что в ней будет так нестерпимо жарко. Что она такая маленькая. Такая темная. Такая ужасная. Что пожарная лестница загораживает весь вид.
Пол скрипел, кровать просто крошечная, и больше ни для чего не оставалось места. У меня точно такая же комната этажом выше, но из-за маминых историй эта казалась другой, особенной.
Моне не было ни в комнате, ни на пожарной лестнице.
В этот раз я сама полезла по лестнице, как поступила бы она. Мы практически не различались, только у нее ноги длиннее. Снаружи я чувствовала себя безрассудной, как если бы напилась, – будто мне нечего терять, кроме того что я и так теряла день за днем другими способами.
Мое окно было широко открыто, вот только я его таким не оставляла. Обычно, выходя на улицу, я лишь слегка его приоткрывала.
Я соскользнула с пожарной лестницы на кровать.
Дверь, ведущая в общую комнату, покачивалась. Я уверена, что запирала ее перед уходом, потому что всегда запираю дверь. Поэтому единственный способ забраться в комнату – через окно.
Я почувствовала, что что-то забрали, но заставила себя не терять надежду. Закрыла дверь, передвинула шкаф, присела на корточки и заглянула за батарею. Порылась рукой. Я нащупала острые предметы и мягкие, вырезанные и сувениры из ракушек, стекла и камня – все из моей коллекции. В какой-то момент я не смогла найти носок, который использовала вместо маминой косынки, рука как будто коснулась воздуха, но потом, не успела я поддаться панике, пальцы наткнулись на запрятанный глубоко опал.
Я убрала руку, испытав облегчение, и рухнула спиной на пол.
По всей комнате остались ее отпечатки. Я знала, что она снова устроила тут обыск, что порылась в моих ящиках, шкафу и обшарила каждую поверхность. Но не нашла его. Мой тайник оказался хорошим.
Но что-то все равно казалось не так. Моя голова пульсировала, будто в ухе поселилось нечто свирепое.
Мой взгляд медленно упал на противоположную стену – теперь она не была пустой.
На ней висел мамин портрет. Моне достала его из-под матраса и повесила на торчавший из стены гвоздь, чтобы я ее видела.
Пожарная лестница
Мы не говорили о том, что произошло во французском ресторане. Ни в тот вечер, ни в следующие дни. Меня немного смущало то, что я рассказала Моне, как разоткровенничалась с ней, стыдилась, что поделилась всеми своими неуклюжими, честными поступками. Мне очень хотелось, чтобы у меня был какой-то темный гараж, где я могла бы спрятаться и отсидеться до тех пор, пока стыд не пройдет.
Я легла спать поближе к окну – так, чтобы немного высовываться наружу, на пожарную лестницу, какой-либо частью тела. Плечом. Прядью волос. Больной лодыжкой. Когда задувал ветерок, здесь было немного прохладнее, и я привыкла к высоте. Я могла представлять себя кем-то другим, но до тех пор, пока не случалось пройти мимо зеркала и не вспомнить, кто я есть. Синяк под глазом и разбитая губа, теперь они явно стали частью меня. Волосы – потные кудряшки. Сегодня серые глаза, завтра зеленые, или, быть может, голубые – под цвет футболки, что я надену. Черты лица напоминают мамины, но больше – мои.
Моя жизнь в городе не превратилась в то, на что я надеялась. Книжный магазинчик на углу отказал мне в работе, которая состояла в том, чтобы расставлять по полкам книги и пробивать покупки, при этом мой мобильный перестал работать, счет ушел в полный ноль. В своей голове, где я могла сколь угодно долго избегать правды, я откидывала прочь мысли о том, что моему житью в «Кэтрин Хаус» вот-вот наступит конец. Деньги кончались. Тридцать первое число надвигалось на меня быстро и неумолимо.