Похоже, взяв ее в руки, я издала какой-то звук. А ведь изо всех сил старалась сдержаться.
– Вещи твоей мамы. Ее бумаги, сувениры. Она оставила целую коллекцию фотографий, глянцевых. Их десятки.
– Ее портфолио. Для прослушиваний.
Она усмехнулась.
– Твоя мама платила вовремя. Не нарушала комендантский час. До той ночи было лишь несколько незначительных нарушений. Нашей проблемой был ее визг.
– Что?
– Для прослушиваний. Насколько помню, она получила одну роль. Десятки прослушиваний, и одна роль.
Это был черно-белый фильм ужасов. Мама говорила, она кричала в нем так, что потеряла голос. В этой коробке лежал этот опыт и нечто большее. Ее звук. Ее планы. Ее многообещающие мечты. Но при этом коробка не была тяжелой. Столько надежд копилось на складе все эти годы, и они едва имели вес.
В коридоре скрипнул пол, и мы одновременно повернулись, но не увидели никого и ничего. Пустой дверной проем, пустой коридор.
Когда я снова повернулась, выражение лица мисс Баллантайн изменилось. В глазах появился другой огонек.
– Она здесь? – выдохнула она. – Она сейчас с нами в этой комнате?
Ее голос звучал резко и с надеждой, как у маленькой девочки.
Я снова повернулась, но никого не увидела.
Мисс Баллантайн подошла ко мне. Под ее ногами в черных туфлях лежал плюшевый ковер, совсем не потертый.
– Я ни разу не видела ее вне той фотографии, – призналась она. – Ни разу за все эти годы. Но я ее чувствую. Возле себя. Иногда мне кажется, я слышу ее голос, – она постучала пальцем по виску, – вот здесь.
Она стояла прямая как палка и прислушивалась к каждому движению в коридоре, но видела лишь пол и стену перед собой. Из-за яркого света не было ни единой тени.
– Она злится?
Она быстро заморгала. В голосе послышалась нотка страха.
– Я…
– Она связалась с тобой, – заявила мисс Баллантайн. – Пробудилась, когда пришла ты. Это ты. А до этого твоя мама. Пожалуйста, скажи, что ты видишь?
Она поверит всему, что я скажу.
Перебирая бесконечные варианты того, как я могу поступить с предоставленными ею мне полномочиями, я взглянула на противоположную стену.
Тени не были плотными, не казались силуэтами, но в этом скоплении можно было рассмотреть текстуру кожи. Отделанную мехом, словно она, более чем за сотню лет, обросла плесенью.
Внутри меня возникло противное холодное ощущение, говорящее о нашей связи – между мной и тем, что находилось в кресле-качалке.
Я начала отступать, не выпуская ее из виду.
У нас было что-то общее. Я не хотела знать, что именно, не могла себе позволить увидеть. Вот только от нее пахло, как от вчерашней ночи, проведенной в лесу: свежей влажной землей, в которую я уткнулась лицом и не могла подняться. Она прыгнула далеко и, говорят, так и не приземлилась, но могу представить, что она могла найти внизу. Я знала этот вкус. Песок на языке.
Мисс Баллантайн оказалась права, что мы не одни в этой комнате, но перепутала местонахождение. Она стояла у двери на другом конце комнаты, где, по ее мнению, находилась Кэтрин. А кресло-качалка тем временем тихо покачивалась туда-сюда. Сидящая в нем тень поглотила падающий из сада свет.
Мне дома часто говорили: ты очень похожа на свою мать. Кэтрин не сказала мне этого – у нее отсутствовал рот. Но думала об этом. Так было всегда, когда она меня видела. Ее мысли проникали в мое ухо.
– Мне пора, – сообщила я мисс Баллантайн, метнувшись к двери. – Надо отнести коробку в комнату.
Я устремилась прочь подальше от холодного сгустка в комнате. Из обычной встроенной в стену вентиляции дул холодный воздух, но мне казалось, это была Кэтрин.
Я оказалась на лестнице, перед групповым снимком с моей мамой. Поставила все еще запечатанную коробку под ноги и низом кофты тщательно протерла пыльное стекло, но этого было недостаточно, чтобы увидеть ее настоящее выражение лица.
Я почувствовала за своей спиной Моне, но не повернулась к ней.
– Где ты была? – задала она вопрос моей спине.
– Здесь, – ответила я. – Поблизости.
Она застыла на месте. Я очень хорошо ощущала ее присутствие, ее длинные ноги, как она сняла обувь и со скрипом прижала пальцы ног с фиолетовыми ногтями к полу, как ее легкие вбирали кислород, когда она дышала. После увиденного в том кресле ее присутствие почему-то успокаивало и придавало мне уверенности. Таким образом не помогало даже мамино изображение за стеклом.
Наконец я отвела взгляд и повернулась. Сегодня она была рыжеволосой.