– Ты в порядке? – спросила она. Я ответила утвердительно. – Уверена?
Она схватила меня за руку, но я не поняла, зачем, пока она не пожала ее, словно мы – два джентльмена, встретившиеся на давно мощенной улице во время прогулки. Она слишком заискивающе улыбалась. Но на моей руке ничего не оказалось.
– Если ты ищешь его, то его на мне нет, – сказала я.
– Что ты имеешь в виду? Ищу что?
Она знала, о чем речь, и я это понимала, но мы все равно этого не озвучили.
– Ты утаиваешь секреты, – сказала она. Никакого осуждения, всего лишь наблюдение.
– Ты мне сказала так делать в первый день нашего знакомства, – парировала я.
Она кивнула.
– Это да.
Я подумала, что она не испытывала совершенно никакого чувства вины по поводу того, что оставила меня в ресторане с неоплаченным счетом – она даже не подняла эту тему. Она не была со мной настоящей даже после обеда в спрятавшемся под улицей темном тихом местечке с низким потолком, где она сидела с тающей капелькой шоколада от круассана в уголке рта, а я делилась всеми секретами, ничего не получая взамен.
– Я знаю, что ты была в моей комнате, – заявила я. – Не отрицай.
– Когда? Как? Я только сейчас иду наверх.
– Пожарная лестница. Ты забралась ко мне в окно, искала мой тайник, но не нашла его…
Произнеся это вслух – сделав признание, что у меня имелся тайник, внутри моей комнаты, – я замолкла.
Ее глаза оживились, и меня это должно было обеспокоить, только мое внимание привлекло кое-что другое. И по ногам начали подниматься мурашки.
Моне обеспокоенно наморщила лоб. Голос звучал громко.
– Ты действительно в порядке, Бина? У тебя снова приступ? Знаешь, это выглядит не очень сексуально. Мне кажется, тебе надо присесть.
Приступ. Последний раз мне о нем говорила мисс Баллантайн, в мой первый день здесь, когда я сидела в ее пыльном кабинете. И у меня болела голова, но к этой боли я привыкла – она похожа на неприятный гул на заднем плане, который всегда со мной, даже когда сплю.
Дело совсем не в этом.
А в моей маме. Молодой маме, изображенной на групповом портрете. Она изменилась, так же как происходило с портретом внизу. Теперь она пристально смотрела вперед – на меня. Она стояла в верхнем ряду, прямо под рамкой с Кэтрин де Барра. Зажатая среди других девушек, рот открыт, будто хочет сказать что-то важное, руки в отчаянном взмахе зависли в воздухе.
Она что-то кричала в камеру. Махала мне.
Предупреждала меня.
Клянусь, до этого она такого не делала.
Я подошла поближе.
– Мам?
Чем ближе я подходила, тем более размытой становилась фотография. Я сорвала рамку со стены, но ее фигуру затянуло дымкой, появились какие-то точки, превратив фотографию в поле черного, белого и серого.
Моне все пыталась заглянуть через мое плечо. Лестница изгибалась над и под нами, из стен сочились тени, но больше никого поблизости не было. Я уронила рамку на пол – возможно, она разбилась, не знаю, – подняла коробку и рванула наверх. Я услышала, как меня зовет Моне, ее шаги за своей спиной, но забежала в комнату, задвинула засов и села на пол спиной к двери, чтобы она не смогла пройти. Она всегда вызывала у меня любопытство, желание следовать за ней и подслушивать, впитывать все в себя и понимать.
А теперь она преследовала меня.
Через какое-то время она ушла. Оставила меня в покое. Я встала с пола и сказала себе, что пора.
Похоже, мама хотела, чтобы я открыла коробку. В моих руках находилось все, что она должна была сказать, все ответы.
Только сначала я ничего не поняла. В обычной коричневой коробке лежала другая: обувная, в которую поместилась бы пара сапог высотой по колено, только обуви там не оказалось. И фотографий тоже. Вместо них я нашла все то, чем восхищалась всю свою жизнь, предметы, приколотые к доске над маминым комодом. Они каким-то образом оказались здесь.
Я разложила их все на полу комнаты. Фотографии она вряд ли использовала для прослушиваний. Снятые в естественной обстановке, с размытым изображением – настоящая ярмарка цветов. Ее волосы разных оттенков и длины, на лице разные улыбки – милые, скромные, ее смеющейся. Я уже видела эти фотографии, но теперь посмотрела на них в новом свете, стараясь понять. Здесь ее руки лежали на плечах очень знакомых девушек, на следующей она гримасничала с ними на пожарной лестнице, на этой позировала с извивающимся котом в серую полоску.
Я подняла последнюю фотографию и всмотрелась в кота. Белый живот. Белые лапки. Описание соответствовало объявлению старушки.