— Правду ли говорят, — он вежливо склонился в сторону посетителя, — что вы даже книгу написали про рыцаря, убивающего в одиночку сразу троих драконов?
— Одного, но трехголового.
— Мило. Надеюсь, сюда вы пришли не по мою голову? Прошу прощения, у меня последняя.
— К сожалению, все куда банальнее. У меня украли чемодан.
— У-у-у-у… Ну, это не ко мне.
— Ну да, приносить пользу — это так не по-драконьи… Арина решила вмешаться в этот обмен любезностями.
— Напишите, пожалуйста, заявление о пропаже. Подробно: где украли, что украли, при каких обстоятельствах. Если в чемодане были вещи, которые вы сможете опознать — опишите их подробно.
Она скосила глаза на его пляшущие руки.
— Если вам тяжело писать, давайте я запишу под вашу диктовку.
Евгений Львович отмахнулся и принялся что-то карябать карандашом на придвинутом Ариной листе.
Когда Давыд и Арина вышли на крыльцо, Шорин вздохнул:
— А знаешь, я к этому старому пню чуть обниматься не полез.
— С чего бы вдруг?
— Во-первых, он избавил меня от твоих препирательств. А во-вторых, он из рассказов моего отца, а значит — как будто его частичка. Ну…
Шорин сделал неопределенный жест рукой, явно не находя слов.
— Я понимаю, — вздохнула Арина, погладив его по руке.
А через два дня все УГРО провожало Лику в Воронеж.
Ей пришло официальное письмо: новой улице города решено было дать имя единственной дочери Лики.
Арина помнила Олю — та иногда заходила к матери на работу.
Ординар, дочь Воздушной, она с детства мечтала о небе. В семнадцать лет пошла в первый левантийский аэроклуб. Хотя была девочкой неспортивной, даже пухленькой, — окончила его с отличием. Лика говорила, с утра до ночи тренировалась, слишком уж мечтала о небе. «Сама виновата — когда она маленькая была, катала ее на венике, чтоб не плакала», — смеялась Лика.
«Лика тогда смеялась», — удивленно вспомнила Арина.
Уже в девятнадцать Оля гордо носила звание пилота гражданской авиации — и, счастливая, рассказывала, как с кукурузника посыпала удобрениями колхозные поля.
А в сорок первом Олю зачислили в авиационный полк. Позывной она выбрала себе «Сурок» — в честь игрушки-талисмана, которую всегда брала с собой.
Дальше все знают из газет: про ночные вылеты, про орден Красного Знамени, врученный Оле еще в 1942-м. Про то, как в 1944-м над Польшей вражеский истребитель сбил Олин бомбардировщик, и как ни у нее, ни у ее штурмана не оказалось парашютов — место для них заняли дополнительные бомбы.
И сшитый Ликой тряпичный сурок размером с палец не помог, не спас…
А вот теперь — улица Ольги Поволоцкой. Лика смотрела на всех так, будто еще раз потеряла дочь. Арина не могла представить, каково это — пережить своего ребенка. И грустно думала, что такое предстоит Белке. А может быть, и ей самой. «Шорины до сорока не доживают».
Она обняла Лику на прощание.
— Ты что, я же вернусь скоро, — скороговоркой буркнула Лика, — еще до пятого трупа…
Арина, как всегда, не стала уточнять, что она имеет в виду.
Все не так
— Поехали в музей? — Давыд подал Арине руку калачиком.
— Как мило! Обычно, сначала ходят по театрам и музеям, потом — женятся, потом детей заводят, а у нас как-то все в обратном порядке, — улыбнулась Арина, но руку приняла.
— Ладно тебе. Там «Маскарад» похозяйничал…
— Ну вот. Никакой романтики.
— Только работа, работа и еще раз работа, будь она трижды счастлива.
В катафалке атмосфера стояла похоронная. Моня был печален и задумчив, Ангел отвернулся к окну.
Арина с Давыдом не стали мешать коллегам хандрить. Шорин уснул, привалившись в уголке, а Арина отодвинула фиолетовую шторку и рассматривала улицы, по которым проезжал катафалк.
За последний год город здорово изменился. Часть плешей на месте разрушенных домов застроили, часть — просто прибрали, превратив в аккуратные то ли скверики, то ли палисадники, и их уже освоили дамы с младенцами и собачками. Катафалк затормозил, пропуская колонну детишек.
Арина заметила на скамеечке чуть поодаль Кодана. Он сидел и задумчиво кормил птиц, не замечая окружающих. Сердце у Арины дрогнуло — он выглядел очень одиноким и потерянным.
Катафалк тронулся, и Арина почти сразу забыла про Кодана.
Как ни странно, катафалк привез их не в картинную галерею, где выставлялись работы не только местных самородков, но и известных мастеров (а гордостью коллекции был автограф Репина на салфетке местного ресторана). И не в Музей революции, бывший Исторический, где демонстрировались, в том числе, «предметы обихода эксплуататорских классов», например собольи шубы и брошки с жемчугом.
Они остановились возле любимого музея Арины — Музея человека.