Арина улыбнулась Зинаиде Матвеевне.
— Я Белку лет двадцать знаю, — пояснила та, — как она к нам работать пришла. Она в другом отделении, но ко мне приходила младенцев потетешкать. Любит она их. И умеет. Так что не волнуйтесь, все будет хорошо.
— Я и не волнуюсь, — пожала плечами Арина.
И поняла, что действительно — чувствует себя намного спокойнее, чем последние много уже лет.
— Да что вы мне этого ребенка суете? Я вообще младенцев боюсь, они живые! — Моня отбивался от медсестер, пытающихся всучить ему кулек из одеяла, перетянутый голубой лентой. — Сейчас папаша подойдет, а я тут так, на правах друга семьи.
Арина рассмеялась, выходя на крыльцо, взяла ребенка сама.
— А где, кстати, тот самый папаша?
— Да… Решил, что надо непременно в коляске. Приводит ее в идеальный вид. Сейчас подойдет.
Арина вспомнила, как последние два месяца Давыд постоянно что-то поправлял в коляске. Бесконечно смазывал сочленения, поправлял колеса, чтобы шли идеально ровно, укреплял дно…
— Конечно, коляска — не мотоцикл, но если отвлечься от мелочей… — улыбнулся Моня.— А вот и он!
В конце переулка показался Давыд с коляской. Шла она, действительно, прекрасно — не скрипела, не виляла. Заглядение. Несколько семей с младенцами на руках посмотрели вслед Давыду с откровенной завистью.
Давыд подошел и опасливо заглянул в одеяло. Арина отбросила край пеленки, прикрывавший лицо младенца.
— Ой… какой… маленький, — непривычно-сдавленным голосом прошептал Давыд.
— Ты в его возрасте не крупнее был, ничего, подрос немного, — на крыльцо вышла Белка. — Ну что, папаша, бери сына — и пойдем уже, нечего ребенка морозить.
Давыд опасливо протянул руки. Белка показала, как держать.
— Боже, он же ничего не весит, — прошептал Давыд, — я точно не уроню?
— Ну это, брат, уже от тебя зависит, — заметил Моня. — Ну что, приветствуем нового гражданина Левантии, Шорина… До чего вы договорились?
— Иосифа? — прошептала Арина, вопросительно-испуганно взглянув на Давыда.
— Осипа! — в тот же момент сказал Давыд, опустив глаза.
— Приветствую нового гражданина Левантии, Шорина Осипа Давыдовича! — торжественно заключил Моня. — Ну что, ура, товарищи?
— Ура, — пожав плечами, ответили Арина и Давыд.
— Да справитесь вы, все справлялись — и вы справитесь, — улыбнулась Белка, глядя в их встревоженные лица. — Вот увидите: Осенька — золотой мальчик! Давыд! Положи сына в коляску!
Давыд еще раз заглянул в лицо малышу, улыбнулся — и положил его в коляску. Белка резво покатила коляску вперед, Давыд не отступал ни на шаг, так что Моня и Арина немного отстали.
— Угостишь папироской? — шепнула Арина Моне. Тот протянул портсигар.
— Тут такая история, — начал он, закурив, не глядя на Арину. — Яков Захарович сказал, на похороны тебя не пускать. Ни при каких обстоятельствах и все такое. Впрочем, — он посмотрел на часы, — там все началось минут десять назад, так что все равно не успели бы. Но мы сегодня в каретном сарае собираемся помянуть… Там наши будут и его друзья, ну, помимо работы… Ты ведь придешь?
— Конечно. Сейчас придем домой — хоть блинов напеку, чтоб по-человечески…
— Да я уже подрядил рябчиков кашеварить… Один ловкий — печет блины на четырех сковородках сразу. Они у нас молодцы. Ты бы видела, как УГРО отдраили. Случай поганый, а дело — хорошее.
— Я сейчас. Придем, Осеньку покормлю — и три часа свободна.
— Да не торопись, время еще есть.
— А ты что на похороны не пошел? — встрепенулась Арина.
— Между жизнью и смертью выбираю всегда жизнь, — улыбнулся Моня. — Побежали, догоним этих троих. А то придется в угон объявлять.
Дома Ося проснулся, закряхтел. Арина развернула его проверить пеленки.
— Ой. Он же совсем крохотный! — изумился Давыд. — Я думал, там все он, а там одно одеяло…
— Да вырастет, вырастет. Еще никто младенцем на всю жизнь не оставался, — беспечно успокоил Моня. — Ты главное-то посмотри! Может, он вообще не наш!
Мужчины склонились над Осей, оттеснив Арину.
— Тут торчит что-то… Веревка какая-то. Ничего не понятно.
— И правда. Странное что-то.
Вид у обоих был озадаченный.
Арина с Белкой веселились. Старая легенда о том, что левантийца легко отличить по форме пупка, ходила в городе не первое столетие. Даже врачи, прекрасно знающие, что никакого такого «левантийского пупка» не существует, иногда в нее верили. Даже Арина пару раз радовалась, встретив у раненого знакомую форму пупка, — как-то ближе казался такой человек, роднее. Пупок пуговкой считался отличительным признаком настоящего левантийца. На обладателей пупков другой формы смотрели как на странных или больных.