— Повезло вам. Так все-таки, как получилось, что вас не призвали в армию? Насколько я помню, всех Смертных и, кстати, Особых забрили еще до оккупации Левантии…
— Вот тут вам понять будет труднее. Вы кто по крови?
— Коренной левантиец.
— Понятно. А я вот немец. Иван Стефанович Франц. Да не вскакивайте вы… Смешно, но я даже немецкий язык знаю довольно плохо. Моя семья жила в России, кажется, еще
с петровских времен. Династия инженеров. Моему прадеду доверили расчет первого в России железнодорожного моста. А мне вот — даже покойников доверять не спешили. Томили, проверяли… Ну, я решил не ждать решения своей судьбы — кинут меня на фронт или сгноят заживо, как неблагонадежного, — да и сбежал куда глаза глядят. Оказался в Левантии. Где и познакомился с покойным Коданом. Как я уже сказал, при весьма печальных обстоятельствах.
— Так для кого дракона-то собираете, гражданин Франц? Для наших или для ваших?
— Надеюсь, для наших, для Советского Союза. Думаю, что родина, а я, простите, считаю родиной отнюдь не Германию, оценит мои уникальные возможности… И я перестану трусливо оглядываться. Стану снова самим собой, уважаемым человеком, а не тварью дрожащей.
— Это вы пока уникальный.
— Вы же знаете, Хайков мертв, записи он оставил в беспорядке…
— Если открытие совершено, его можно повторить! И это проще — потому что уже известно, что оно возможно. Так что незаменимым вы пробудете недолго, а потом…
Что, по мнению Шорина, должно было случиться с Коданом-Францем дальше, никто так и не узнал, потому что на все УГРО раздался мат Якова Захаровича.
— Цыбин! — заорал Яков Захарович, прервав свою тираду.
Моня с Ариной выскочили в коридор.
— А этот твой где? — уже намного тише спросил у Мони Яков Захарович.
— Отказался говорить со мной, захотел с Шориным. Ничего, поболтают немного, потом вернусь — доведу дело до конца. Он признается, дальше вопрос оформления.
— Не получится. Эти… — тут Яков Захарович подробно рассказал некоторые странные особенности конституции и любовных предпочтений подразумеваемых им людей, — из барского дома требуют прислать Кодана к ним. Мол, не наше дело, не наш масштаб.
— А раньше они где были? Когда он Особых по всей Левантии сосал?
— Тогда он их не интересовал. А тут внезапно. Так что пиши бумаги, вызывай конвой — и все. Не наше это дело.
Яков Захарович добавил еще несколько матерных тирад, но уже обреченно, без запала. Моня присвистнул.
— Вот ведь суки, — безнадежно произнес он, — ну и ладно. Ну и черт с ним. Не будет больше убивать — и хорошо. Пусть порадуются. Пусть в столицу отрапортуют, мол, взяли уникального преступника, долго охотились, ночи не спали… Может, им по медальке дадут.
Он говорил зло и обиженно, Арине показалось, что сейчас он заплачет. Она обняла Моню. Даже ревнивец Давыд понял бы ее.
— Суки, конечно, суки. Ты молодец, а они — просто наглые.
Моня засопел ей в плечо.
В ночь на двадцать восьмое число Арину разбудил странный звонок в дверь. Как будто бы кто-то пытался нажимать на звонок, но палец все время соскальзывал. Арина открыла — и на порог хлынули рвотные массы. Вслед за ними обрушился Моня. Если бы не подоспевший Давыд, Моня сбил бы Арину с ног.
Пьян он был чудовищно. Смертельно пьян. Давыд закинул Моню в ванну, не раздевая.
— Сейчас дрова принесу, воду согреть, — засуетилась Арина.
— Обойдется, — рыкнул Давыд и принялся поливать друга холодной водой.
Кажется, это сработало — Моня начал оживать. Уже минут через пятнадцать он лежал в полной ванне ледяной воды, плескал ладонью по поверхности и пел про то, как рыбка хвостиком махнула, рыбка быстро уплыла.
Но желудок ему все-таки промыли. Несмотря на сопротивление и угрозы.
Пока обустраивали Моне гнездышко для ночлега, пока успокаивали раскричавшегося Осю, пока Арина стирала изрядно загаженные Монины тряпки, пока снова успокаивали рычащего Варьку и разбуженного им Осю — рассвело.
Решили уже и не ложиться — сидели и пили чай, поглядывая на мечущегося во сне Моню.
— Никогда не видела его таким, — вздохнула Арина.
— Ты не поверишь — я тоже. Из такого с ним выбирались, вспоминать не хочется. Я на радостях, что живой, нажирался в сопли, а он всегда меру знал.
Ровно в семь утра Моня открыл глаза, рывком сел — и принялся удивленно оглядываться по сторонам.
— А почему я здесь? — спросил он удивленно, а оглядев себя, добавил: — И без панталон...
— Вот это я у тебя спросить хотел, — потягиваясь, ответил ему Давыд. — Приперся вчера, полквартиры загадил, буянил…