Моня встал. Руки его дрожали.
— Правильного, значит. Фотографии, значит, — он сжал кулаки. — Простите, дамы, выйду покурить.
Он выскочил за дверь.
— Что это с ним? — искренне удивился Шорин.
— Ты совсем дурак? — зашипела на него Арина — и хлопнула дверью.
Моню она нашла быстро — он сидел в соседнем дворе на спрятавшейся в кустах скамейке. Она дотронулась до его плеча — он отбросил руку.
Села рядом, обняла. Моня поднял на нее заплаканное лицо. Арина поразилась, как изменились его черты — исчезла вечная саркастическая улыбочка, круглые, чуть удивленные глаза превратились в злые щелочки.
— Он прав, конечно, тут я нужнее, — выговорил Моня.
— Он не имел права. Просто не имел. После всего, что ты для него сделал…
— Приказы не обсуждаются. Сказали — бери нормального Второго, — он и пошел выполнять. Голос у Цыбина был какой-то далекий, хриплый и глухой.
— Ну мог бы как-то помягче…
— Дипломатия — не его конек. У тебя папироски не будет, а то выскочил налегке… Молча покурили. Цыбин вздыхал прерывисто, как наплакавшийся ребенок.
— Какой же я болван, на самом деле, — вдруг вскрикнул Моня, — Как только узнал, что это у него обратимо, начал мечтать, как он приходит — и говорит, мол, все здорово, мы снова в деле. А я так встаю гордо, лицо каменное делаю — и заявляю, мол, я так, временная мера, найди себе хорошего Второго — и воюй с ним долго и счастливо. Он, конечно, отнекивается, мол, никого мне, кроме тебя, не надо, а я твердо стою на своем. А оно вот так вот — все наоборот.
— И жить ему осталось всего-ничего, а все хочет побыстрее…
— Да вряд ли там что опасное будет. Не те времена. И драконы при государе — они сытенькие, ленивые… Видал наших, кремлевских. Мельком, понятное дело, нас даже не представили, но Давыду такие на один укус.
— Все равно, остался бы. Мы бы с Белкой хоть насмотрелись на него. Оська бы лицо запомнил…
— А что он мог поделать? Это мы с тобой погоны сняли — и свободны, а он — как родился, так считай, уже подписался воевать до конца. Думаешь, мне без него хорошо будет? У меня, кроме него… — Моня тяжело вздохнул, махнул рукой и отвернулся.
— Значит, и Оська когда-нибудь — вот так?
Моня пожал плечами. Арина достала еще папиросу, и снова молча курили.
— Я вас уже час ищу, — кусты зашевелились и появилась голова Давыда. — А вы, я смотрю, спелись.
— Сам мне велел жену опекать. Вот и опекаю по мере возможности, — Моня снова натянул на себя шутовскую маску.
— И жена не возражает? — ответил Давыд в тон.
— А с чего бы мне возражать? Моня обаятельный, опять же, не убегает мир спасать при первой возможности, — Арине дурацкие интонации давались с трудом, голос предательски дрожал.
Шорин подошел, сел на корточки у их ног.
— Монь! Ну объясни ты ей, что это не страшно, ненадолго…
— Вот пусть твой новый Второй объяснит, у меня дела поважнее есть.
— Ариш! Ну скажи ты ему, что зря он ревнует. Сам всю дорогу ныл, на какой части тела он вертел всю эту военную жизнь.
— Обратись к тому, на кого тебе не насрать, — холодно ответила Арина.
— Ничего вы оба не понимаете. Я без вас обоих не могу. И без мамы. И без Оськи.. Но вы поймите: я настоящий только там. Я там нужен. Я там… — он замычал, подбирая слово, — я там я.
— Рад за тебя, — пожал плечами Моня.
— Ну вот почему вы оба имеете право быть на своем месте, а я должен за это извиняться?
— Да потому что… — Арина вскочила.
— Бесполезно, не поймет, — Моня положил ей руку на плечо, встал и ушел не оглядываясь.
— Вот и нет у тебя больше друга, — констатировала Арина.
— Да остынет — вернется.
— Не вернется. Ты долго пытался его прогнать. На этот раз — получилось.
— Ну вот как мне ему сказать, что Второй — это работа. Дурацкая, кропотливая, неблагодарная. А друг — это навсегда. Что я за него все готов. Не потому, что он мой Второй, а потому что он Моня.
— На что же ты ради него готов, интересно послушать.
— Умереть готов. Ну не знаю, что еще вам надо?
— Да ты за много что умереть готов! За родину — готов, за Цыбина — готов, за меня, если спросят, готов, за зарплату офицерскую — а вполне готов, за звездочку новую на погонах.
Помирать — несложная штука. Один раз — и свободен. А вот жить, жить ты за что готов? Просто — жить. Нормально. Как люди живут. За что? За кого? За Осю, за меня, за себя самого — слабо, да? Два чертовых года, — Арина кричала, плакала, слова вырывались из нее неостановимо, она чувствовала, что готова молотить Давыда кулаками, кусать его, царапать — что угодно, лишь бы услышал, понял.