— А заходи. Я один живу, никому не помешаем, — и добавил шепотом: — Только без этого своего.
Ангел вернулся задумчивый. Лошадей по описанию он нашел быстро — они числились за пожарной командой. Только вот незадача — были выкрадены оттуда в день ограбления склада.
— Еще и наорали на меня, мол, заявление написали, а я его даже не прочел, — надул губы Ангел.
— Так, — Цыбин вдруг стал серьезен и, кажется, даже вырос и раздался в плечах. — Иосиф, соберите, пожалуйста, в Особом отделе всех рябчиков, кто не очень занят прямо сейчас.
Арине нечего было делать на этом собрании, но образ Мони-полководца завораживал, она тихонько пробралась в Особый отдел и пристроилась на табуреточке возле Ликиного стола.
Моня склонился над картой. Выглядел — хоть картину пиши маслом. Жалко, карта была не мира, и даже не Советского Союза, а всего лишь подробный план Левантии.
Рябчики опасливо жались в углу напротив. Моня решительно провел три ломаные линии.
— От конюшни пожарной команды до двора, где лошадей видел свидетель, можно добраться тремя путями. Можно по Офицерской до Мастерской, а оттуда вот сюда, налево, — Моня показал на первую нарисованную линию, — значит, их могли видеть из окон пятнадцатого дома, из окон двадцатого и, возможно, двадцать восьмого. Это понятно?
Рябчики закивали и замычали.
— Ты, ты и ты, — Моня показал кончиком карандаша на троих рябчиков, оказавшихся в первом ряду, — обойдете указанные дома, найдите свидетеля, который видел, кто управлял лошадьми, — и сможет описать. Словесный портрет составить сумеете?
— Я даже нарисовать смогу! — пропищал худенький длинношеий рябчик из заднего ряда.
— Прекрасно. Значит, все составляете словесные портреты и несете товарищу… Как вас?
— Вова… Владимир Камаев.
— И несете товарищу Камаеву. Он нарисует. Так, дальше. Второй маршрут — сначала по Декабристов, потом по Грязному переулку. Тут могли видеть из окон домов три, шесть и одиннадцать. Пойдете вот вы двое. И третий маршрут — сначала по Морской, потом дворами. Тут каждый дом мог что-то видеть, так что все остальные — туда. Ангел, будешь руководить группой. Всем все понятно?
— Всем, — нестройно промычали рябчики.
— Тогда выполнять! — отчеканил Моня.
Рябчики бросились на выход. Арина улыбнулась их молодому задору.
Не прошло и трех часов, как у Мони появился портрет подозреваемого. Немного карикатурный, но вполне узнаваемый. Наверное. По крайней мере, уже можно было расспрашивать людей, показывая им это.
К особым приметам, по словам очевидцев, стоило добавить также отсутствие музыкального слуха — в процессе кражи лошадей подозреваемый исполнял Утесова крайне немузыкально.
К вечеру Моня раздал рябчикам портреты, на которых гордый Камаев не преминул оставить автографы, и указания, где и у кого спрашивать про изображенного.
Моня светился от радости.
— Возьмем голубчиков! Как бог свят — возьмем! — почти напевал он. —Любит не любит
— Скажи, Давыд, а почему этот Антонов тебя так не любит? — поинтересовалась Арина, когда вечером они остались вдвоем.
— А меня никто не любит. Если я рядом — значит, скоро в атаку поднимут. Меня и вестником смерти обзывали, и дьяволом…
— Знакомо. Выздоравливают — по воле божьей, а все трупы — на совести врача, — печально улыбнулась Арина.
— Ты понимаешь, — Шорин улыбнулся в ответ.
— А почему он Моню «Воевать подано» обозвал?
— О! Это коронная Монина фразочка! Означает:дракон свое дело сделал, можете наступать. Он так и рапортовал. Обстановку разряжал, так сказать.
— Но его вот никто вестником смерти не называет…
— Он обаятельный. И милый. И понятный. А я вот… — Шорин развел руками.
— Все ты на себя наговариваешь. Обычный ты. В смысле, симпатичный, и это… хорошо с тобой. Или ты меня подчинил?
— Это еще зачем? Скорее уж, ты меня…
Он уютно ее обнял — и Арина вдруг почувствовала, что она дома, что ей спокойно и тепло, что любые проблемы — решаемы, а хорошо — не когда-нибудь потом, а здесь и сейчас, а дальше будет только лучше.
Она глотнула чаю — и начала читать очередную страничку из Марининых блокнотов.
Уже не раз бывало, что записи в блокнотах удивительным образом соответствовали настроению Арины, ее желаниям, а иногда — и погоде за окном. Пишет Марина: «…до обеда было так солнечно, казалось, уже лето пришло — и вот опять дождь…» — и небо покрывается тучами, и капли начинают стучать по подоконнику.
В этот раз Марина писала про любовь. Она не называла имени, но было понятно — кто-то из УГРО. Арина читала о случайных обменах взглядами, крошечных разговорах, улыбках — и пыталась понять, кто это. Наверное, Жорка Гавриленко. Красивый мужик… был. Девушки на него так и вешались. Говорят, перед гибелью под Севастополем успел все-таки жениться на связистке. Или Ахав Лазарев из Особого — тоже красавчик был, но совсем другого толка — Земля, серьезный человек. Очень обстоятельный.