— Погодите, гражданочка! Я первая пришла! — Даша пришла в себя и толкнула Немучинскую в бок. — Вот вы посмотрите: выдали отрез, говорят, на всю форму. А тут — ну максимум на жилетку!
Она достала из сумки ткань и стала прикладывать ее к Якову Захаровичу.
— Да у меня срочное! Вот вы сами послушайте. Я вора нашла! Иду, значит, по Петропавловской, которая теперь Каляева, вижу — он!
— Кто? — ошалело спросила Даша
— Вор! И прямо в белье идет, не стесняется. У меня там пятнышко приметное, сразу узнала!
— Что? Прямо вот в одном белье?
— Что украл — то надел. Вор, что с него взять… Я — за ним. Он — бежать. И знаете, куда он прибежал?
— Куда?
— Сюда! Ну я думала — совесть проснулась, сдаваться пошел. Стою под дверью, жду, когда показания давать позовут и бельишко вернут. А тут этот выходит.
— Кто?
— Да вор же! Один выходит, без конвоя. Уже одетый, в штанах, в свитере каком-то.
— Небось, тут и упер. У меня так жениха обокрали.
— Может, и упер, а может — в сговоре они тут. С ворами. В общем, вышел он — я за ним. До самого дома проследила — и адресочек записала.
— Так, давайте адрес! Сейчас пошлем туда наряд — заберут вашего вора и белье ваше… — не выдержал Яков Захарович.
— Большая Успенская, то есть теперь Перовской, дом пять, квартира восемь — со двора, комната с синими шторами.
— Ах ты ж тварь! — заорала Даша и кинулась с кулаками на Немучинскую. — Это ты меня сейчас воровкой назвала? Это я там живу!
— Да не, — пропыхтела Немучинская, отбиваясь, — там мужик был. Лядащий. А не баба здоровая.
— Ты кого лядащим обозвала, стерва? — Даша пошла в атаку.
Дамы дрались. Рябчики, которые, по идее, должны были разнять драку, корчились от хохота.
Арина не знала, что делать. Яков Захарович, вроде, серьезный человек, к таким вещам привычный, просто хлопнул дверью своего кабинета. Из-за двери раздалось громкое похрюкивание — суровое начальство наконец дало себе волю.
— Гражданка Немучинская! — Ангел притащил стопку каких-то тряпок. — Не могли бы вы помочь нам в опознании покраденного белья? Раз вы у своего все штопочки-пятнышки помните.
— Взяли все-таки лядащего? Вон, и бабу его берите, хулиганка она! — довольным голосом сказала Немучинская, остывая.
— А вам, Дарья Владимировна, позвольте вернуть форму вашего жениха, — торжественный Моня протянул Даше сложенные вещи. —Только сегодня конфисковали у преступника.
Даша подхватила шмотки и быстро ретировалась. Ангел тем временем вывалил ворох тряпок перед Немучинской.
— Ой, вот эти наши… Или вон те… Не пойму, — бормотала под нос Немучинская. — А можно взять какие получше? Я доплачу!
— Нет, гражданочка, у нас тут не частная торговля, а милиция. Забирайте свое — и идите с миром. И это… вы потом, как остынете, до Большой Успенской сходите, прощения попросите… Потому что бельишко ваше нашел следователь Васько, Николай Олегович. Жизнью, можно сказать, за кальсоны ваши штопаные рисковал! А вы его почти жену обругали, в драку вот полезли… Нехорошо…
Ангел сокрушенно качал головой, выпроваживая Немучинскую. Наконец закрыл за ней дверь — и заржал.
— Жалко, конечно, что все запомнят этот день по бабам, дерущимся за подштанники, а не по тому, что некий скромный Мануэль Цыбин взял банду, которую полгода искал, — вздохнул вечером Моня, заходя к Арине попить чайку, — но хоть выступление Шорина после такого никто не вспомнит.
Арина покивала головой.
Новый Год
Декабрь 1946
— Добрый вечер, Ирина Павловна!
Арина только что выскочила из магазина, где участвовала в бойком скандале. Ругаться не особо хотелось, но и идти к Моне с пустыми руками было нехорошо. Новый Год все-таки. Впрочем, где- то в середине скандала она почувствовала даже какой-то азарт. Что-то древнее, из времен, когда еду можно было добыть только охотой.
Тихий вежливый голос за спиной в мир дикой охоты не вписывался никак.
Арина обернулась — Кодан улыбался ей уголками губ, помахивая авоськой с торчащими рыбьими хвостами.
— Кирилл Константинович! Не ожидала вас здесь увидеть!
И правда. Арина подумала, что есть люди, которых просто не представляешь без окружающего их пейзажа. Как в школе невозможно представить, что строгая Алиса Германовна вечером уходит домой, переодевается в домашнее, готовит какую-то самую обычную еду. Или диктор Левитан ругается своим прекрасным голосом с соседями из-за перегоревшей лампочки в коридоре.
Кодан был человеком Южного кладбища. И никак иначе. Арине даже иногда казалось, что нет никакого Кодана, что он призрак, блуждающий среди разоренных могил.