— Могу угадать, — улыбнулся Шорин. — Рождением десятка замечательных, здоровых, но совершенно ординарных немецких младенцев?
— Ну, почти, — печально вздохнула Арина, — девять младенцев. А одна будущая мать драконов умерла довольно страшно. Буквально, сгорела изнутри.
Моня и Давыд переглянулись. Видно, что, несмотря на грустную историю, они пытались не рассмеяться.
— Значит, все-таки не врали слухи. Интересно, а Людвиг-младший…
— Ставлю на Гроссштайнбека.
Ангел прислушивался к их диалогу удивленно, а потом догадка озарила его лицо:
— У них что, тоже только один дракон наследует? Как у моей бабушки?
— Ага. Но вот у фон Беров — точно старший сын. И раз получилось зачать дракона — можно сказать одно: покойный Людвиг-младший был своему предполагаемому и не менее покойному папочке не более, чем коллегой.
— А та девушка? Почему она… — взволнованно уточнила Арина.
— А тут только легенды и мифы. Говорят, обязательно для дракона, чтобы он был создан любящей парой. По-другому — не получается.
— Звучит как сказка.
— Да все, что про Смертных, — звучит как сказка. А на деле — барахло, — Коля Васько только вышел и не слышал предыдущего разговора. — Хрен собачий они от меня получат, а не жизнь.
— А что так? — Ангел уже почти успокоился, но слова Васько его напугали.
— Один раз соснет на пару дней, а ты потом неделю света белого не видишь. Сам как неживой ходишь.
Арина отвела Васько в сторону.
— Вы в штрафбат за что попали? — спросила она участливо.
— Да… было дело, — Васько махнул рукой. — А вы откуда знаете?
— Кровь для Смертных, как правило, берут шприцем, потом смешивают — и выдают Смертному в пробирке. Напрямую сосали только в войну и только штрафников.
— Ага. Вот так возьмет совсем малость, поднять в атаку мертвых, когда живые говорят «лучше сразу расстреляйте» — а ты потом себя не чувствуешь. Будто мертвый. Вокруг — как кино крутят. Пули, снаряды — а тебе все равно. И внутри пусто и уныло.
— А разве так не всегда?
— Не-а. Когда долго не сосали — мы и песни пели, и анекдоты травили, даже влюблялись… — Васько покраснел. — А точно через шприц будут?
— Гарантирую! Сто раз так сдавала — и ничего. Не хуже, чем обычно.
— Я вам верю. А то мне грустить нельзя. У меня жена молодая, вся жизнь впереди, — Васько улыбнулся и отошел.
Арина пыталась вспомнить, что такое знакомое было в словах Васько — и не могла. Было слишком жарко, слишком сонно, слишком кружилась голова.
Хотя все окна были открыты, в катафалке было душно до зеленых кругов перед глазами. Кажется, это лето было самым жарким за всю историю Левантии. Арине постоянно хотелось спать, а еще больше — залезть в холодную воду — и жить там, как лягушке. Но даже в море вода была теплой, чуть ли не теплее, чем в бане. Арине пришлось раскошелиться на легкий сарафан и купальный костюм. Иначе совсем невозможно.
И тот и другой предмет гардероба сшила сама Зося Боярская, жена Тазика. Арина, хоть бывала на кладбище часто, никогда мадам Боярскую не встречала — но каждый раз слышала ее звучный голос из задних комнат конторы. Она поставляла мануфактуру чуть ли не половине Левантии. Сарафан и костюм обошлись совсем не дорого — то ли происхождение имели сомнительное, то ли Тазик сделал Арине скидку.
Но даже в легком сарафане, сиреневом с цветами, жарко было невыносимо.
Вся надежда была на то, что, когда катафалк тронется с места, появится хоть какой-то ветерок. Но они сидели внутри уже минут десять — ждали Давыда, который куда-то запропастился.
Наконец он появился — и Арина вздохнула с облегчением.
— Извините, пришлось сходить переодеться, — улыбнулся Давыд, залезая внутрь, — не ехать же в грязном.
Он сел рядом с Ариной — и та чуть не задохнулась.
— У тебя что, новый одеколон?
— Тот же самый, новую бутыль открыл.
— Ядреный. Его не используют, часом, как химическое оружие?
— Не узнавал.
— Если ты им будешь пользоваться чуть в меньших объемах — люди к тебе потянутся.
— Ты в порядке? — взволнованно спросил Моня. — Я с ним рядом сижу — и мне как-то нормально пахнет.
— Ты принюхался. А у меня глаза слезятся.
Моня покачал головой.
Картинка, представившаяся Арине на месте преступления, была более чем идиллической. Труп лежал посреди клумбы в окружении розовых кустов. Хоть не для протокола фотографируй, а для открыток. «Люблю тебя до смерти» или как-нибудь так.
Сам труп был тоже весьма живописен — лежал он в столь спокойной позе, что казался спящим.
Еще и с кепкой на лице — как от солнышка прикрылся. Неравнодушные соседи заметили, что товарищ уж больно долго отдыхает среди роз, только на вторые сутки. Так что жара и мухи изрядно добавили деталей в картину.