Но Моня прав: глупости все это. Вместе с Ариной диплом получало человек восемьдесят, не считая фармацевтов и прочих стоматологов. Так что пристального внимания к своей персоне можно не опасаться. А посмотреть на однокашников любопытно.
Сначала всех собрали в огромной потоковой аудитории. Большую часть собравшихся Арина видела впервые.
На сцене за накрытым бархатной скатертью столом сидели профессора. И тут, как ни странно, Арина тоже знала лишь немногих. Новый молодой ректор сменил Сергея Александровича Варшавского, впрочем, вряд ли в результате интриг — Сергей Александрович был очень стар, еще когда Арина только поступала. Даже Аринина мама помнила Сергея Александровича уже пожилым, в толстых очках и со слуховой трубкой у уха.
Но, видать, молодой ректор (фамилию его Арина прослушала) привел за собой «своих людей» — каких-то очень похожих друг на друга, с совершенно не запоминающимися лицами.
Арина узнала только Наума Арнольдовича с кафедры анатомии и Василия Анатольевича с венерологии.
Говорили долго и бессмысленно. О роли медика в военное время (а то сидящие в зале не представляли себе эту самую роль!), о новых горизонтах науки, о ведущей линии партии… Потом трогательные первокурсники развели выпускников по аудиториям. Каждый выпуск — в свою.
Если в потоковой народу было так много, что кто-то сидел на ступеньках, кто-то стоял, прислонившись к стене, а кто-то занял подоконники, то в аудитории, где встречался Аринин курс, собралась лищь горстка — двадцать один человек.
Боренька Котидес, пламенный фотолюбитель, ради встречи напечатавший целую пачку фотографий с выдачи дипломов, раздал присутствующим по одной фотокарточке — и теперь грустно глядел на внушительную стопку, оставшуюся в руках.
— Ну, наверное, кто-то не доехал, многие в эвакуации остались… — нерешительно предположила Инночка, нежное создание и неисправимая оптимистка.
Как-то эта фраза всех успокоила. Начались приветствия, объятия, разговоры.
Болтали о любимых и нелюбимых преподавателях, о том, какие предметы было трудно сдавать, а какие — легко… Все как будто уговорились, что не было последних двенадцати лет.
— Ты стихи сочиняешь? — вопрос несколько озадачил Арину.
Перед ней стоял Филя, длинный и нескладный, с которым она приятельствовала на первых курсах.
— Нет… — растерянно ответила ему Арина.
— Ну ты стоишь, ни с кем не разговариваешь, и взгляд такой — как будто внутрь себя смотришь.
Он неловко замолчал. Арину всегда удивляло это несоответствие в Филе: прекрасный поэт, эрудит и умничка, безжалостный пародист и тонкий лирик на бумаге, в жизни он был неловок во всем. Почти двухметровый, при этом до крайности тощий и сутулый, с несоразмерно огромными ногами и руками, круглыми удивленными глазами и мясистым носом, он вечно все ронял, задевал и ломал. В разговоре стеснялся настолько, что замолкал на полуслове, от застенчивости потеряв мысль.
— Да… задумалась. Выйдем, поболтаем? — Арина помнила, что в шумной компании, даже такой небольшой, Филе нехорошо.
— Ты, небось, на второй линии служила? — спросил он, оказавшись в гулкой тишине коридора.
— Как угадал?
— На первую идут самоубийцы, на вторую — фанатики, на третью — хитрецы, на четвертую — все остальные.
— Ну… наверное. А ты?
— У меня самая мирная из врачебных профессий. Вот все нужны на войне — от хирургов до венерологов. Даже педиатры. И только патанатомы совершенно не при деле. Люди умирают, а отчего — никому не интересно. Так что я тоже на второй, в общем… Ну, просто — куда послали. Хотя разок пришлось и по специальности. Здесь.
— В институте?!
— В Левантии. Тут, когда город под этими гадами был, лаборатория была. На людях эксперименты проводили, сволочи.
— Очень круто пришлось?
— Я только недавно перестал просыпаться от собственного крика. Они там мало того, что людей мучили, еще и Смертного себе завели, чтобы «неудачные эксперименты» сами рассказывали, что там с ними не так было и что чувствовали, когда умирали…
— Сволочи немецкие.
— Если бы… Говорят — и врач, который экспериментировал, и Смертный — наши, левантийские. Ох, своими бы руками…
— Ну что, Робинзоны? Как оно на острове? — хрипловатое контральто вытащило их из мрачных мыслей.
На них каравеллой двигалась монументальная Вера Илларионовна Орлова. Из тех самых графов Орловых. Страшный сон любого студента.
Вера Илларионовна была одной из первых российских женщин-хирургов. Причем хирургов военных. Училась за границей, там же набралась революционных идей. Как-то оказалась полезна самому Ленину — так что Советская власть сквозь пальцы смотрела и на ее непролетарское происхождение, и на недолгую работу в Царскосельском госпитале.