Студентов она считала неженками, пришедшими на все готовенькое. Гоняла нещадно. Любимой ее забавой на экзамене была «игра в Робинзона». Студенту предлагалось вытянуть по бумажке из двух кучек. В одной были диагнозы (от пореза до рака), в другой — то, что у него есть под рукой (и тут мог быть любой набор инструментов и медикаментов, а могло быть просто слово «ничего»). И под строгим взглядом Орловой нужно было рассказать по шагам, что будешь делать.
И почти всегда, когда студент что-то изобретал, пытался юлить и выкручиваться, раздавался низкий голос Веры Илларионовны: «Имейте мужество признать свое бессилие! Ваш товарищ мертв!»
Арина много раз мысленно благодарила Веру Илларионовну. И за то, что научила обходиться без, казалось бы, необходимого, и за умение признавать бессилие.
Теперь смогла поблагодарить лично.
— Вы про своего Хайкова уже слышали? — спросила она Арину, когда поток благодарностей иссяк.
— Только то, что было в газетах.
— Жаль, я думала узнать подробности. Он вас отмечал. Думала, как закончите — возьмет под крыло.
— Не взял.
— Напрасно. Но это к лучшему. Сейчас такое знакомство могло боком выйти.
Вера Илларионовна тяжело вздохнула. Хайков был ее любимчиком, ее гордостью. Достала из сумки папиросы, предложила Арине и Филе.
Это было очень странно — вот так запросто курить с профессором Орловой. Как для древнего грека выпивать с богами.
Но все-таки это был немного экзамен. Вера Илларионовна не преминула подробно расспросить Арину чуть ли не о каждом примечательном случае, с которым та столкнулась за войну. Очень обрадовалась, узнав, что Арина работала с Александром Зиновьевичем.
— Изумительно талантливый юноша был. Чуть ли не первым в мире заинтересовался Особыми ранениями. Кстати, Антоша в последние годы тоже интересовался Особыми. Чем именно, честно говоря, не вникала. Говорил, будет сумасшедший прорыв. Но вот… не удалось…
Помолчали. Арина вспоминала Хайкова. Почему-то только по частям: длинные ловкие пальцы, в которых, казалось, было больше суставов, чем положено природой. Глаза цвета неба, смотрящие сквозь людей, тонкую полуулыбку…
— Странно. Так мало знакомых в Левантии осталось, а комнату не снимешь, — вздохнул Филя. Он не любил Хайкова — точнее, просто не выделял из череды вредных преподавателей, смеявшихся над его неуклюжестью.
Фраза эта прозвучала настолько некстати, что Вера Илларионовна и Арина одновременно осуждающе посмотрели на Филю.
Тот стушевался.
— Впрочем, юноша прав, — сказала Орлова, как будто бы Фили не было рядом. — Я, когда вернулась из Омска, несколько месяцев не могла жилье найти. Дом наш разбомбили, так что ночевала по знакомым. Пока наконец этот новый, — она величественно повернула голову в сторону, где находился кабинет ректора, — мне комнату не выбил. А вы где теперь живете?
Слово за слово, и Арина рассказала все. И про диванчик в УГРО, и про новые обстоятельства, из-за которых придется все-таки что-то с жильем решать.
— Знаешь что, — задыхаясь от собственной храбрости, почти выкрикнул Филя, — а выходи за меня замуж! У меня комната — почти пятнадцать метров! Будем вместе жить!
— Не советую, — Вера Илларионовна подняла брови, — если не хотите, чтоб юноша попрекал вас своим благородством всю жизнь. Я верю, вы можете самостоятельно разобраться в своих проблемах. Более того, не думаю, что кто-то, кроме вас, сможет это сделать.
— Извини, Филя, при других обстоятельствах я бы, наверное, с радостью…
— Да я понимаю, это ты извини, — Филя улыбнулся кривовато — и почти убежал в сторону выхода.
— Кстати, о моих учениках, пошедших по кривой дорожке, — чуть понизив голос, произнесла Вера Илларионовна. — Был у меня такой мальчик, Сережа Сидорук. Хороший, умненький. Гинеколог — от бога. Но вот бес попутал, решил, что деньги ему нужнее. Теперь работает в клинике где-то на Поникаровке на полставки. А в свободное, так сказать, время — указ от тридцать шестого года нарушает. Но весьма искусно, в стерильных условиях, без осложнений. Хотите — адресок дам? Вы человек неравнодушный, может, поставите в известность соответствующие органы, что вот человек себе уже на два года наработал… Я не могу, я его педагог, сама виновата, что вместо советского труженика коммерсанта воспитала.
Орлова достала из ридикюля изящную записную книжку с серебряным карандашиком, черкнула пару строк, отдала листочек Арине и удалилась царственной походкой.