— Хорошо, конечно, что ты пришел к такой мысли, — вздыхает Женщина-кенгуру. — Уже узнаю своего мужа… И в философии, между прочим, это сейчас модно.
— Что модно?
— Идея растворения в реальности. Теория новой ангажированности.
— Не врубаюсь, прости.
— Иначе решается вопрос, кому служить. Если интеллектуал работает на государство или на корпорацию, он вроде отстаивает чужие интересы. Так по старым понятиям. А по новым: нужно работать не на институцию, не на человека, а на свою конфигурацию. На свое место в структуре. Как цветок растет — он же не парится, что от него польза кому-то… Или вред.
Я бросил в песок сандалии. Вспомнил, что, взбираясь на дюну в прошлом году, я также оставил обувь в произвольном месте, и она не пропала. Главное — место запомнить по каким-нибудь признакам. Что не очень просто на песчаной горе, окруженной водой и лесом.
— А по-моему, что в лоб, что по лбу. Точно также продаешься, только иначе называешься.
— Не скажи. Ты из исполнителя превращаешься в агента. В смысле, в игрока. Стремишься все время к переконфигурации… Это в теории, конечно. На практике все от человека зависит.
— Я и хотел сказать… Если ты по старым понятиям не продавался, то и по новым не будешь.
— Вроде того. Да и сами понятия… Что-то с ними случится скоро.
— ??
— Скажем, люди сойдут с ума.
— Все?
— Все. Что-то случится, и все сбрендят.
— Сумасшедшие, в общем, часто неплохо устраиваются…
— Да нет, я серьезно. Всерьез сойдут с ума, по-настоящему. Потеряют все понятия, все навыки жизни. Распадутся все связи. Семейные, социальные. Обратная эволюция…
Чем дальше мы бредем сквозь песок, тем меньше вокруг туристов. Последние полкилометра мы месим путь в одиночестве. До края света пришлось шкандыбать ровно 90 минут. Зато здесь пусто. Как в Раю. Быть не там, где другие, — вот и весь секрет удачной конфигурации…
— Господи, как я устала, — удивленно сказала Женщина-кенгуру и рухнула в песок. — Я и забыла, что так далеко. А еще ведь назад идти, кошмар.
— Репетиция, — сказал я. — Если люди сойдут с ума, потеряют понятия… Не станет, например, денег. Исчезнет разделение на богатых и бедных. И выяснится, что именно оно было фундаментальным.
— С чего ты вдруг о деньгах заговорил?
— Как же, ты сама сказала, что идти вот назад… Вне зависимости от количества денег. Сколько бы их ни было, время не купишь. Сто минут — не хочешь, а выложишь на обратный путь. Или вот Миллениум — третьего явно не будет. И первого, говорят, не было, не отмечали его. И никакими деньгами не поможешь.
— Вообще-то, в оппозиции «спрос — предложение» вектор времени в две стороны направлен. На Миллениуме многие неплохо заработали. Вся эта М-коммерция: самолеты над экватором в нулевой час… Теоретически и на время можно влиять деньгами. Когда это понадобится рынку, временем научатся управлять.
— Как-то слишком теоретически.
— А практически, — Женщина-кенгуру вытянулась на песке сладкой стрункой, — можно вызвать вертолет, или катер. Или просто людей с паланкином.
— Пока телефон работает, — уточнил я.
— Ну да, пока открыт кредит… Слушай, я посплю немного…
И заснула без паузы, как выключатель повернула. Задышала легко и ровно. Воплощенное спокойствие: человек уверен, что ничто не грозит безмятежному сну. И уверенность эта зиждется на возможности когда и куда угодно вызвать «людей с паланкином». А я смотрю в кудри облаков, и мне кажется, что небо наливается тяжестью, сыростью, будущей бурей… Какое-то происходит в нем нервное движение. Сейчас лопнет, и на меня посыплет кошмар. Вот эта спокойная уверенность «золотого миллиарда» в своих капиталах и связях, в своих теплых хижинах и гарантированных обедах, в социальном устройстве и доброте ближнего… Доброте, которую может себе позволить обеспеченный человек… Надежная, тысячелетиями возводимая махина цивилизации. Крепость, бастион. Но достаточно одного крошечного камикадзе в одном самолетике. Достаточно свернуть по ошибке в чужой переулок, чтобы попасть в квартал, где представители «деревянных» (оловянных, говняных, рисовых, нефтяных, глиняных) миллиардов с удовольствием потешатся над беспомощным мамброидом «золотого». Броня стеклопакета разлетается вдребезги. Дом твой в одну минуту остывает до температуры ледника.
Впрочем, не слишком ли скоро я заговорил о золотых как о своих? Да, я дышу их воздухом, ем их устриц и даже при случае, как сейчас, пердолю их лучших телок. Они приветливы и снисходительны, они готовы принять за своего всякого, кто ежедневно принимает душ и согласен-выполняет их устав. Но первым относительно сильным порывом исторического ветра меня запросто может сдуть на пороховой мой край Европы, и нынешнее благоденствие покажется капризным бессмысленным сном. Я расслабился, раскатал губу: в таких ситуациях по ней и бьют. Кроме того, надо себе признаться, что дикость-брутальность — багаж, вывезенный с Родины, — и есть тот товар, который я втюхиваю утонченным цивильным. Это у себя дома, где дикость-брутальность — норма жизни, я был закомплексованным задохликом, а в здешней податливой массе легко схожу за мачо. И мне это льстит. И мысль о том, что в бурлении третьих миров есть некая адреналиновая истина, иногда кажется мне не такой уж чуждой.