Я видел недавно фильм одного модного, фамилию забыл, корейца; золотого мальчика, который догадывается, насколько бездна близка. Герой его, богатей-англичанин, утомленный брильянтами, мраморным мясом и кокаином, предпринимает в одиночку паломничество к магическому Озеру Просветления. Озеро находится в Тибете, стране, которой пошел бы бело-хлебно-серебряный триколор, но которая, в грубой действительности, принадлежит коммунистическому Китаю. Достигнув обрыва цивилизации, он месяц или два идет к цели, обматывается тряпками и войлоком от солнца и ветра, сбивает в кровь ноги, поддерживает силы кашей из серого злака. Он находит и обходит кругом Озеро Просветления, но просветления не достигает. Что-то не сработало в небесном агрегате: не достигает парень просветления. А может, достигает, но не понимает, что это оно и есть. Зато попадает в лапы бойцам Красной Китайской армии, и они сдают парня по своим узкоглазым инстанциям, и инстанции распределяют его в концлагерь, где герой и умирает, истово ишача до разрыва аорты на соборную экономику Поднебесной.
Песок, песок, песок: в том фильме тоже было много безмолвных суровых песков. Чего-то я разнервничался. Надо успокоиться. Прижаться сзади, как ложка к ложке, к большим бедрам Женщины-кенгуру. Проникнуться ее безмятежностью. Взять ее руку в свою. На руке два кольца. Белое, с брильянтовой крошкой, она носит постоянно. Второе, тоненькое золотое с красным камнем, я вижу впервые. Это кольцо подарил ей Идеальный Самец. Я ощущаю это, прикасаясь к кольцу. Ощущение это равно знанию. Будто бы сам я — Идеальный Самец и, глядя на длинные пальцы, на длинные красные ногти, замечаю: она надела мое кольцо.
Получается, что кольца переживают подаривших их мужчин. Мужчина обнулился давно, а кольцо по-прежнему сторожит палец. Алька никогда не снимает дешевого серебряного колечка. Где ныне «человек», который его покупал? Может, она про него и думать забыла, имени не помнит, но кольцо продолжает обеспечивать их мистическую связь. Алька спрашивает, стоит ли выходить замуж. Вопрос, конечно, риторический. Не вопрос, а завуалированное сообщение: она об этом задумалась. Что за тип этот Антуан? Занятно увидеть человека, с которым Алька рискует окольцеваться. Я ей ответил, мимикрируя под заботливого друга, что в ее положении, конечно, важно, позволит ли ей замужество разжиться европейскими документами. С океана подул холодный ветер. Миллиарды тонн соленой воды, скрашивающей всемирную пустоту. Материки затеряны в океане, как люди в своей судьбе. Алька выйдет замуж. Женщина-кенгуру получит то, что хотела: подпись Жерара на решающем документе. А я останусь один.
У Пухлой Попки нет кольца. Как, впрочем, и бюстгалтера. Она несется вприпрыжку по песку за цилиндром Пьера, забавой ветра, и титьки пятого размера трясутся под старой синей майкой, как футбольные мячи. Или как ее же ягодицы под коротким подолом. Трое толстых красномордых баварцев, проводящих во Франции выездной октоберфест, обсуждают за моей спиной Попкины формы. Что-то как раз про мячи, про буфера. Можно сделать вид, что я не расслышал: скабрезничают они довольно лаконично. Но я снова на взводе. Я только что гордо пер на загривке Женщину-кенгуру. Конечно, я не выдержал и четверти пути, потом она ковыляла сама, но порыв мой оценила. А баварцы эти, когда мы добрались до моих сандалий, как раз стояли вокруг них жирнобедренным треугольником. Размышляли, настолько ли сандалии хороши, чтобы усомниться ради них в заповедях седьмой и десятой. К тому же я уже дрался на днях из-за Пухлой Попки. Почему бы не превратить это в добрую традицию? Короче, я поворачиваюсь кругом и говорю в самую красную морду:
— Не советую такой жирной свинье, как ты, рассуждать о мячиках.
Баварцы столбенеют. Те из зрителей, что услышали мой наезд, тоже. Эти трое, конечно, ведут себя не по-джентльменски, но мой ответ уж слишком асимметричен. Я нарываюсь? Не тебе, жирная свинья, судить, нарываюсь я или нет. Очухавшись, они угрожают мне. Они готовы зарыть меня в песок. Остается одно: продолжать давление. Иди жри свои сосиски. Порося уже закололи, сосиски лопаются-шкворчат, и с пива твоего уже сдувают пену. Намек за гранью фола, наезд по национальному признаку. Баварцы нерешительно смотрят друг на друга. Бормочут свое вечное «шайссе». Урыть меня или не урыть? Или лучше не связываться с сумасшедшим? Попробуйте только связаться. Заткнулись, жирные свиньи? Вот и молодцы.