— Посмотри на себя. — холодный голос раздается, кажется везде, отовсюду, заканчиваясь эхом. Этот голос я узнаю из тысячи. — Посмотри на себя, Анна. — продолжает он.
Поднимаю медленно голову и смело смотрю на себя в отражение, подмечая для себя, что худощавость мне совсем не идет. Делаю глубокий вдох, стараясь предотвратить чувство тошноты, голова начинает кружится и мне кажется, что я сейчас свалюсь в обморок, но продолжаю твердо стоять на ногах.
— Что тебе нужно? — спрашиваю я шепотом, зная, что он услышит меня.
— Ты сама прекрасно знаешь ответ на свой вопрос. Не строй из себя дурочку. — так же грубо продолжает говорить голос где-то вокруг меня.
— Нет… — начинаю часто дышать, становится плохо от осознания, что он везде.
— Ты. Мне нужна ты. — его голос тверд и уверен.
Голова становится тяжелее, чувство тошноты нарастает с каждой секундой, из глаз непроизвольно начинают течь слезы, и я зажмуриваюсь, падая на колени перед своим отражением. Ощущаю как все вокруг меня начинает вертеться, будто я на карусели, которая крутится так быстро, что я не могу различить все то, что меня окружает. Резко открываю глаза и оказываюсь в «своей» комнате. Это был сон. Страшный сон. Начинаю дышать чаще, пытаясь успокоиться, но паническое состояние только растет. Думаю о хорошем: друзьях, Питере, своей жизни до Йена. Смотрю в окно и вижу рассвет, пытаюсь подняться с кровати, но мне больно двигаться. Ссадины, синяки и ушибы дают о себе знать, поэтому принимаю решение продолжать лежать на спине, пялясь в потолок, осмысливая произошедшее пару дней назад. Удивительно то, что мне действительно удавалось избегать его целый день, после того самого разговора, от которого всё внутри переворачивается. Он что-то задумал. Я ощущала это каждым миллиметром своего тела, каждой клеткой, каждым внутренним органом. Настолько сильно, что мне начинало казаться, будто, между нами, за все эти месяцы, проведённые вместе, выстроилась невидимая связь, словно между близнецами. Я чувствовала на себе каждый всплеск его гнева, каждое негодование или страх. Каждое разочарование. Интересно, замечал ли он то же самое?
Сижу в комнате с самого утра, не выходя даже поесть. Наверное, его это раздражает, потому что он привык к тому, что я беспрекословно выполняю его приказы. Как только я опять вспомнила о его существовании — дверь в мою комнату резко открылась и на пороге появился Йен, держа поднос с едой. Пройдя к моему столу, он поставил его на твердую поверхность.
— В твоих же интересах съесть это. — грубо отрезал он.
Я не смотрела на него, но чувствовала на себе его холодный взгляд, который словно придавливал меня к ледяному полу. Как только он ушел, я развернулась, чтобы посмотреть на принесённый обед: салат с каким-то мясом, два тоста из белого хлеба и большая чашка чёрного чая, моего любимого. Сердце стучит в груди, в жилах закипает злость. Хочет, чтобы я поела? Пожалуйста. Получите распишитесь. Отбрасываю одеяло в сторону и встав с кровати, подхожу к столу, и чуть ли не задыхаясь, беру столовый прибор и принимаюсь есть. Вынуждаю себя жевать, двигая челюстью, ложка за ложкой, в горле с каждой секундой вырастает всё больший ком, но я ем, утопив взгляд в тарелке, продолжая заталкивать внутрь эти зелёные листья, куски помидоров, мяса. Чувствую подступающую тошноту, но продолжаю, беру кусок хлеба и откусываю, почти что жадно, глотаю всё уже даже не пережёвывая, не замечая, что слёзы катятся по мягкой коже щёк, оставляя прозрачные следы. Кашляю, прикрывая рот тыльной стороной ладони, отбрасываю ложку и продолжаю есть руками, заталкивая еду в себя, словно у меня вместо желудка образовалась всепоглощающая чёрная дыра. Жертва его больного сознания, больных целей, жертва больного его. Мужчины, который не знает, когда остановиться, который останавливаться не хочет, поэтому он никогда этого сделать и не сможет. Снова кашляю, чувство тошноты возрастает до максимума. Внутренний голос кричит и просит перестать, всё съеденное комом стоит в уставшем от рыданий горле, но я не могу остановиться, злость заполняет каждый сантиметр моего тела. Вытираю рот грязными, скользкими после салата руками, пытаюсь встать из-за стола, пока слёзы капают на бежевую толстовку, оставляя пятна. Всё размытое и нечёткое, свет режет глаза, но мне так хочется темноты, всепоглощающей, могущественной, темноты, в которой я с радостью утонула бы, отдала себя на растерзание, принесла в жертву, только бы снова не видеть и не чувствовать того, что приходится переживать каждый грёбанный день. Всё что угодно, только бы сбежать от себя, от своей боли, от своего нутра, которое с каждым часом выносить становится всё сложнее, только бы скрыться от Йена, пускай это невозможно. Прошлая попытка бегства оказалась неудачной, но я могла бы бежать еще раз, лишь бы не видеть его, но понимаю, что никогда не смогу от него спрятаться, он въелся, словно чёртов яд, пятно, которое ничем не вывести. Вспоминаю Питера и, как по команде, знакомые голубые глаза возникают где-то передо мной, чёткие, на фоне всего размытого, золотые пряди спадают на лоб, я почти чувствую его руки на своей талии, бережно поднимающее меня с пола, вытирающие слёзы со щёк, настолько потерянная, что не могу осознать — реальность это или просто плод моего воображения. Почти задыхаюсь, не сразу осознавая, как тяжело дышать, как болят рёбра при каждом вдохе, как режет невралгия, и образ Питера исчезает, испаряется и выветривается, как и я сама. Без понятия сколько я смогу еще выдержать, чувствую, что скоро придет конец всему этому, и не знаю точно какой: плохой или хороший. Так глупо и по-детски хочется верить в то, что Питер сможет что-то сделать, как-то повлиять на ситуацию, потому что сама я не в состоянии помочь себе.