Силле дотронулась до большого желтого цветка. Палец окрасился в желтое. Совсем как кончик носа, когда нюхаешь настоящий цветок возле калитки в саду. И синий бутон красился, и красные цветы, и лиловые… Но приятного запаха ни один цветок не издавал — ни желтый, ни синий, ни красный и ни белый. Может, пахли лиловые цветы, но до них Силле дотянуться не успела, потому что сзади страшным голосом закричал дядя Пауль, который звал на помощь свою дочь. Тетя Тийна примчалась, схватила Силле, подняла ее на руки и опустила только за дверью.
«В а т е л ь е дети ходить не смеют. Кто тебе позволил?»
Дома, увидев дочку, ужаснулась мама. Она тоже схватила ее, поднесла к зеркалу и спросила:
«Кто эта грязнуля? Узнаешь?»
Перед Силле мелькнуло какое-то желто-красно-зеленое существо, и мама тоже выставила ее за дверь.
«А-тель-еее… А-тель-еее…» — повторяла Силле, когда мама оттирала ее скипидаром. А сама думала о красках, которые видела и нюхала.
Это было ее первое знакомство с миром красок, который еще спустя годы вызывал у нее такую же безотчетную грусть, как и слышанная в детстве и прерванная на самом интересном месте сказка. После смерти дяди Пауля его картины и акварели были оттеснены в угол скульптурами, которые принадлежали дочке и жене художника, его краски и кисти сменились палочками для глины и моделирования.
А теперь Силле предстояло пойти в фабричное ателье, где обязательно должны быть краски, потому что там рисовали «Мухумку» в ее радужной солнечной юбке.
Раздумье Силле прервала Хийе.
— Ящик полный! — крикнула она. — Девочки! Нас ждут лавровые венки.
Силле отодвинула этикетки, позвала Индрека, который вместе с Воотеле отнес ящик на склад. Несколько быстрых движений, и Силле уже прибрала свое рабочее место и была свободна.
В дверях ателье она остановилась и прищурилась. Так здесь было светло после сумеречного коридора. Одну стену занимало окно. От пола до потолка. И даже потолок был из стекла. Окно продолжалось и над головой. Оно смотрело в небо большими матовыми квадратами. Солнце светило прямо в окно. В ателье было тепло, но в воздухе чувствовалось дыхание моря. Одна створка окна была открыта, и ветер шевелил светлую штору. За окном виднелись островерхие красные крыши старого города, дальше в дымке летнего дня синело море, усыпанное маленькими белыми уголками парусников.
На стене, под застекленными рамами, повторялся тот же вид с окна, только в разные времена года, в других красках и настроениях: темные, тяжелые и мрачные тучи над темно-красными, сдавленными в одну массу крышами; белые заснеженные крыши и трубы, множество спокойно дымивших в холодном воздухе труб, в синем вечере синий город с тысячами сверкавших огней.
Силле задержалась взглядом на расположенном напротив окна стенном шкафу, на полках его лежали конфетные коробки, она сразу же увидела среди них своих знакомцев — «Рыбака» и «Мухумку».
Из-за открытой дверцы шкафа появилась женщина в халате в широкую полоску. Светлые волосы, мальчишеская прическа. С темными ресницами. Четко очерченные губы, белоснежные, чуточку неровные зубы. Женщина ободряюще улыбнулась и спросила:
— Заниматься графиком?
Она освободила для Силле один конец своего большущего стола, дала бумагу, подвинула линейку, карандаши, краски и предложила ей тут же приступать к делу. Если, конечно, ее не ждут и если сама она не хочет заниматься этим дома.
Нет. Она может и здесь. Может…
Силле улыбнулась: у самой сердце готово выпрыгнуть от радости, но язык произносит сдержанно и гордо: «Можно и здесь». Будто ей каждый день представляется возможность сидеть в ателье художника, будто работа в ателье для нее самое обычное дело.
Она робко присела за стол.
У художницы на листе уже были выведены контуры геометрических фигур, и она принялась раскрашивать их. С интересом смотрела Силле, как художница размешивала акварельную краску, как она пробовала ее на бумаге.