Необходимостью в свидетеле, по-видимому, объясняется устойчивость таких общественных институтов, как брак и семья. Они сохранятся, какие бы радикальные идеи ни выдвигали Платон, Иисус или Маркс. Хотя хор свидетелей, на первый взгляд, предпочтителен, есть произведения — и с развитием индивидуальности их становится все больше, — которые не предназначены для хорового исполнения.
Глубоко интимные отношения возможны только с одним свидетелем, чья уникальность есть отражение собственной уникальности. Так моногамная семья сменяет полигамную. Так единый бог вытесняет сонм богов, обитающих на Олимпе или в другом отдаленном месте, утверждая царство свое внутри нас.
Дон Кихот мог запомнить ветряные мельницы, если они представлялись ему великанами. Слепой Фауст мог видеть Маргариту, если она одновременно была и Еленой. Реальная жизнь — жизнь в одной плоскости, история, рассказанная один раз (и, по правде сказать, идиотская, полная бестолкового шума и бессильной ярости), ускользает и расплывается, как след на воде. Полнота жизни определяется не количеством свершений, а полнотой переживания свершившегося.
Событие, сопереживаемое свидетелем, многократно отраженное парными зеркалами, свершающееся одновременно на земле и на всех небесных сферах, не может пройти бесследно. Одна эфемерная Дульсинея перевешивает три тысячи любвеобильных испанок. Однако, чтобы подобное стало возможным, необходимо сотворить себе свидетеля или, по крайней мере, взять напрокат.
Свидетель
В шуточной истории старушку, порвавшую платье, одолевают сомнения: я ли это? Решить сей вопрос должна собака — если узнает, значит я. Та же проблема нередко стоит перед сотрудниками уголовного розыска. Как доказать, что человек тот же самый, если он изменил имя, внешность? И здесь прибегают к помощи собак. Очевидно, опознание собакой надежнее, чем опознание человеком. Сама же собака не имеет другого подтверждения собственной личности, кроме опознания другой собакой. Для человека не может быть большей трагедии, чем утрата автоидентичности: с исчезновением внутреннего свидетеля весь жизненный путь оказывается как бы стертым. Даже физическая смерть не столь разрушительна, ибо какая-то, быть может, даже наиболее существенная, часть личного жизненного опыта, след самосознания остается после нее, обеспечивая то, что на символическом языке называют бессмертием души, оставляющей бренное тело.
За исключением редких патологических случаев, человек, несмотря на изменения во внешности, социальном положении, образе мыслей, сам знает, что он — это он, по крайней мере с определенного возраста. Раннее детство обычно оказывается за пределами автоидентификации. В отношении того, что младенец с соской на старой фотографии — это я, приходится полагаться на показания родителей и других внешних свидетелей. Внутренний свидетель появляется в возрасте пяти-шести лет, когда наши предки приближались к половой зрелости — убедительное доказательство того, что автоидентификация возникла на поздних этапах эволюционной истории.
Когда ребенок начинает говорить о себе «я», в нем пробуждается способность к рефлексии и одновременно начинается развитие метафизического двойника — метаэго (этот термин, по мысли автора, удовлетворяет потребность в более определенном понятии, чем «второе я» или «душа», у которых много значений; он не совпадает и с фрейдовским «суперэго», означающим, по существу, рациональное этическое начало). Индивидуальность развития в данном случае повторяет исторический процесс — выделение из природы, развитие рефлексирующего мышления, — растянувшийся на тысячелетия. Автоидентичность — продукт этого процесса, а ее хранитель представляется особым существом, неподвластным времени и тем самым отстраненного от нашего внешнего «я», так быстро покрывающегося патиной прожитых лет.
«Благодаря божественной судьбе с раннего детства мне сопутствует некий гений, — говорил Сократ. — Это голос, который предупреждает меня и не разрешает действовать». «Во мне как бы два человека, — признается лермонтовский герой. — Один действует, другой наблюдает и оценивает».
Подобные признания — не свидетельство исключительности. Все люди (а также боги) имеют метафизических двойников. Патология скорее выражается в отсутствии или недоразвитии двойника, когда его приходится подменять священнику или психиатру.
Подмена
Индивидуальное развитие духовного мира ребенка, в той мере, в какой оно повторяет историческое развитие, может дать неоценимый материал для понимания последнего. Еще раз отметим, что сознание новорожденного отнюдь не чистый лист бумаги. Оно уже содержит заготовки представлений, которым, под внешними воздействиями, предстоит развиться в образы и понятия, заполняющие пространство внутреннего мира. Если называть этот мир душой, то, как и полагал Платон, зачатки ее мы получаем ещё до рождения.