Однако душа новорожденного пока не чувствует своей обособленности от окружающего мира и не в состоянии обеспечить автоидентичность, устойчивое узнавание самого себя. Это отчасти связано с необратимостью сознания. Маленький ребенок не понимает, что человечек, вылепленный из пластилинового шара — это всё тот же пластилин. Его сознание ещё не готово к тому, чтобы мысленно произвести обратную операцию, свернуть человечка в шар. На этом этапе, по-видимому, ещё не существует раздвоения как условия существования продуктивной системы личности.
Швейцарский психолог Жан Пиаже показал, что обратимость приходит на пятом-шестом году жизни. Это событие огромной важности, поскольку с обратимостью появляется потенциальная способность к самопознанию. Именно на этой стадии возникает двойник-метаэго, производя смятение во внутреннем мире. Что было однозначным, оказалось двузначным. Юный метаэго испытывает почти болезненный интерес к играм и сказкам с превращениями. Если волк может обернуться бабушкой, то, значит, свершился переход от одномерного мышления, свойственного животным, к многомерному, свойственному человеку.
Реальность, данная нам в ощущении, оказывается поглощенной реальностью, данной нам в воображении. В этой новой реальности категоричность восприятия снимается сомнением. Сотворенный двойственным сознанием перевертыш вызывает радостное удовлетворение (хорош весьма), называемое чувством юмора. Теперь есть все необходимое для формирования личности. Только сформируется ли — вот в чем вопрос.
Природа шла к этому сотни миллионов лет. Как и всякое свойство, появившееся поздно в процессе эволюции, обратимость сознания обнаруживает большую индивидуальную изменчивость. Мы привыкли к тому, что люди различаются по развитию чувства юмора, а у некоторых его как бы нет совсем. Эти последние, как правило, любят во всем определенность, ждут четких однозначных указаний, предпочитают авторитарный режим демократическому и неспособны к усвоению иностранных языков.
Вместе с тем отсутствие чувства юмора считается более унизительным, чем недостаток музыкального слуха, пространственного воображения или математических способностей. Дело, конечно, не столько в неумении видеть смешную сторону происходящего, сколько в неспособности вообще видеть другую сторону, свидетельствующей о крайне инфантильном сознании (в психологии это явление известно как «нетерпимость к двусмысленности», сопряженная с другими личностными свойствами и, в частности, со способностью обучения иностранным языкам; однако его значение как показателя эволюционной продвинутости еще не раскрыто).
Выделение личности из окружающего мира и формирование автономной системы внутреннего мира на уровне предпосылок заложены в развитии каждого человека. Но эти предпосылки могут не реализоваться, если в нужный момент направить развитие по иному пути. Общество, склонное рассматривать человека как средство для достижения своих целей, широко пользуется такой возможностью. Вместо выделения человеку настойчиво предлагается самоотождествление с нацией, государством или территорией, принадлежность которым становится не только его формальным опознавательным признаком, но и внутренним мироощущением, подменяющим личностные свойства. Аналогично «второе я», центральная фигура внутреннего мира, подменяется внедряемой извне фигурой вождя, героя или бога, узурпирующей этот мир, как птенец кукушки чужое гнездо.
Для ребенка с неокрепшей метасистемой естественно стремление быть кем-то. По мере формирования личности невозможность ее отождествления с кем-либо становится все более очевидной. Если взрослый всё ещё видит в ком-то образец для подражания, идеальное состояние собственной личности, значит, личность не состоялась.
Вместе с тем проясняется смысл честолюбия как стремления внедрить себя в качестве «второго я» в как можно большее число душ. Это способ метафизического размножения, который можно уподобить гнездовому паразитизму (кукушка — известный пример). Если множество людей готово пожертвовать жизнью за любимого вождя, тем самым свидетельствуя о подмене им наиболее ценной части себя самих, то честолюбивые мечты, можно считать, сбылись.
В системе «народ — вождь» последний, чаще всего, формируется как зеркальный двойник, из контрастного материала (Гитлер не обладал арийской внешностью, а Сталин говорил по-русски с сильным акцентом). Вождь становится средоточием духовной жизни и впитывает энергию нации, поднимающую его до заоблачных высот или опускающую до низменных проявлений демонизма. Но и обратная связь не остается бесследной, и нация еще долго после ухода смертного двойника хранит отпечаток его мелкой смятенной души.