Демократический режим отличается от диктатуры лишь тем, что большинство имеет конституционное право навязать свое воплощение «второго я» меньшинству, делегируя властям основные духовные ценности в порядке свободного волеизъявления (чего-то в этом роде опасался М.Е. Салтыков-Щедрин, советуя не путать отечество с начальством). В демократиях сам собой возникает единый стандарт духовной жизни, который диктатура тщится установить силой. Пока в душе сохраняется потребность в подмене личного двойника общегосударственным, никакая конституция не может обеспечить ни подлинной свободы, ни демократии.
Такие духовные ценности, как патриотизм, национальное самосознание, вера в идеал, не составляют исключения из всеобщей двойственности человеческой природы, которая, с упразднением двойственности, низводится до животного уровня. Так территориальное поведение свойственно многим видам животных. Человек научился использовать в своих целях территориальный инстинкт дикой собаки, превратив её в сторожевого пса. Аналогично каждый из нас в той или иной мере обладает врожденным чувством индивидуального пространства (одни не позволяют до себя дотрагиваться, других постоянно хлопают по плечу; в общем случае индивидуальное пространство женщин и детей обоего пола более проницаемо, к ним чаще притрагиваются, чем к взрослым мужчинам), которое на метаэкологическом уровне растягивается до государственных границ и болезненно реагирует на перемещение последних. В условиях военного противостояния любовь к границе, вероятно, необходима. Однако никакой необходимостью нельзя оправдать превращение территориального инстинкта, как и любого другого кодируемого чувства, в доминанту внутреннего мира, который, таким образом, подвергается опустошению.
Мы уже знаем, что устойчивость и продуктивность любой системы, в том числе духовной, прямо связана со сложностью ее структуры (измеряемой разнообразием) и обратно — с доминированием. Монодоминантная система обладает низким разнообразием и незначительной устойчивостью. В ней велико производство мортмассы. Такие системы возникают в условиях кризиса. Если речь идет о духовной системе, то внедрение доминанты и неминуемое упрощение негативно сказываются на ее устойчивости и продуктивности. Внутренний мир потрясают истерические срывы, а духовная энергия находит выход в разжигании вражды и других формах производства мортмассы.
Кажется удивительным, что объединение людей под лозунгами духовного очищения и морального возрождения может привести к самосожжению или газовой атаке. Однако психологические процессы, развивающиеся в таком объединении, делают подобный финал вполне предсказуемым. Настойчиво внедряемая в сознание мысль о некой особой миссии подчиняет себе духовный мир, подменяя «второе я» и соответственно исключая возможность развития личности. Когда внутренний мир линеен, неоднозначность окружающего воспринимается как источник угрозы, вызывая агрессивную реакцию, которая обращается наружу или внутрь. Тот же механизм объясняет на первый взгляд загадочное, но неизбежное превращение вполне заурядного человека, пришедшего к власти, в жестокого тирана и убийцу: это его единственно возможная (за исключением самоубийства) реакция на угрожающую неоднозначность внешнего мира, вступающей в противоречие с однозначностью мира внутреннего.
Всё вышесказанное подходит под понятие лишения личности, нередко принимающего драматические формы, но чаще происходящего исподволь, с помощью приемов, которые выглядят вполне невинно. Человек может и не заметить утраты, но так или иначе это самое банальное и самое печальное, что может произойти с человеком.
Что в имени?
Имя — не рука, не нога, не лицо, не что-нибудь еще, свойственное человеку, утверждает юная Джульетта. Что в имени? Назовите розу другим именем — она будет пахнуть так же. Это экзистенциалистское высказывание полемического характера противоречит многовековому убеждению в том, что имя — наиболее существенная часть человека. Оно — то самое слово, которое было у бога, когда он творил, произнося имена.