Символический язык получил развитие в искусстве, которое все еще, несмотря на разнообразие жанров и стилей, представляет собой галерею символических автопортретов. В первозданном виде, как показал Зигмунд Фрейд (в «Истолковании снов», 1900), символический язык функционирует в сновидениях, причем автосимволы, всплывающие во сне из глубин подсознания, те же, что и в неолите (это, в частности, тотемные животные, воплощающие табуированные сексуальные влечения и ассоциирующийся с ними страх).
Для европейской цивилизации характерно вытеснение символов знаками, отражающее отчуждение внутреннего мира от внешнего и заставляющее говорить об угасании духовной жизни. При этом символы сновидений становятся все менее понятными, как и искусство. Однако двуслойность современного языка сохраняется как несовпадение поверхностной структуры речи с глубинной структурой, которая, как показал Наум Чомски (в книге «Синтаксические структуры», 1957 и других работах), может быть выявлена методами лингвистического анализа.
Отделение слова от звука, имени от объекта, изображения от изображаемого означало рождение словесности, искусства, философии, удвоение мира, сопровождающее раздвоение личности. Двойственная природа языка служит материальной опорой двойного существования, благодаря которому человеческая личность представляет собой развивающуюся эгосистему.
Галатея
Как природное существо, человек занят поисками ресурсов для жизнедеятельности и продолжения рода, собственного воспроизводства. Это занятие может поглотить всю жизнь, которая, по существу, сводится к генетическому вкладу в потомство, созданию биологических копий, наследующих склонность к такому же существованию.
Как социальное существо, человек оказывается во власти системы, сводящей жизнь к исполнению той или иной социальной роли. Поначалу существование в роли кажется игрой, комедией масок. Но роль подавляет природные желания (любовь и размножение приносятся в жертву карьере, которая делается ради успеха в любви и размножении) и настолько поглощает человека, что он срастается с маской, теряет ощущение игры и превращается в социально воспроизводимый компонент системы.
Потенциально остается возможность параллельного существования в духовном мире. Культура предлагает стандартный материал для его построения, ложащийся на индивидуальную генетическую основу, некое исходное разнообразие, которое может развиться под воздействием духовной сферы или, под ее же воздействием, исчезнуть, подогнанное под ограниченный набор прототипов.
Чем ныне явится? Мельмотом, Космополитом, патриотом, Гарольдом, квакером, ханжой...Лишь в исключительных случаях индивидуальная основа оказывается настолько неподатливой, что ни одна из готовых масок не подходит. Такой индивид обречен
... глядеть на жизнь как на обряд, И вслед за чинною толпою Идти, не разделяя с ней Ни общих мнений, ни страстей.Оказавшись в одиночестве, он конструирует собственный мир и опредмечивает его, подобно первому человеку или младенцу (в той мере, в какой индивидуальное развитие повторяет ранние этапы истории человечества). Нежелание использовать готовый материал ставит его в положение клетки, размножающейся делением, или бога Атума, использующего для той же цели собственные физиологические отправления. Вообще творчество в чистом виде есть некий атавизм, повторение ситуации первобытного шамана, преломленной в ситуации бога, создающего из слов нечто по своему образу и подобию.
Человекообразный космос был увиден глазами первобытного художника, который не намеревался отобразить мир, а скорее хотел повторить в нем себя самого. Если библейский бог сотворил смертного двойника по своему подобию, то в процессе художественного творчества происходит обратное: художник вкладывает в произведение свою духовную энергию в надежде создать двойника, который переживет его самого, а может быть, приобретет бессмертие. Художник, даже если он по каким-то соображениям стремится к добросовестному изображению окружающего, все равно не создает ничего, кроме автопортретов, которые затем выставляет под разными именами. Потребитель искусства использует их как материал для построения своего собственного двойника. Ведь искусство для этого и существует.
Жертвенность творчества в том, что двойника невозможно продать или подарить без ущерба для себя, без субботнего опустошения, которое неизбежно наступает после окончания работы, даже если все созданное «хорошо весьма». Но и потребитель рискует, подменяя собственное представление о себе представлением о себе другого человека. Несоответствие используемого художественного материала первичной духовной основе порождает чувство несовместимости с самим собой (если в качестве модели взяты, например, Христос или Будда) и в конечном счете комплекс вины или — как другую крайность — отказ от «первичного я».