Философы нового времени, обобщая духовный опыт романтического бунтарства, выступили против системы Платона почти с тех же позиций, что и его прижизненные оппоненты-киники. Эта философия жизни исходит из уникальности жизненного опыта, не подлежащего систематизации, фиктивности сущностей и утверждения свободы как выламывания из системы. Чередование платонических и кинических периодов определяет неровный ритм европейской истории.
В рамках платонизма сформировалось представление о подобии всех систем — космоса, социума, человеческой души, — управляемых общими системными законами — Ананкой, Фортуной, или как бы их ни назвали. Свобода виделась в превращении необходимости во внутреннюю потребность. Логика платонизма вела человечество прямым путем в идеальное государство, руководимое мудрецами, которые постоянно спасают народ от ими самими придуманных врагов, врут благодарным соотечественникам во их же благо, предают огню вредные сочинения Гомера, Гесиода и прочих бесполезных авторов, выводят новую расу стражей-роботов обоего пола, обдуманно скрещивая их между собой и с их помощью подавляя малейшие признаки волеизъявления граждан.
Средневековые и возрожденческие утопии, от Августина до Мора и Бэкона, следуют той же схеме (только философов все чаще заменяют технократы), и лишь Рабле начертал на стенах Телемской обители: «Делай, что хочешь».
Противостоящая платонизму философия свободной воли (древняя магия — Протагор — киники — романтики — экзистенциалисты) выявила упрощающее воздействие системы на человека, связывая преодоление необходимости с развитием человеческой личности, тем самым поднимающейся над животным существованием. Доведенная до логического завершения, философия воли ведет к разрушению системы, на обломках которой личность оказывается никому не нужной, а существование абсурдным. Ведь деструктивные действия приносят удовлетворение лишь при наличии карающей их системы.
Свобода противоречива. Если речь идет об удовлетворении желаний, то самые примитивные существа наиболее свободны: у них мало желаний. У высших больше желаний, в том числе неисполнимых, а следовательно, меньше свободы. Легко сказать, делай, что хочешь. А чего мы хотим? Кто-то должен нам это подсказать. Если желательно избавление от желаний, то само стремление к свободе есть желание, от которого следует освободиться, чтобы обрести свободу.
Раб, выполняющий положенную ему механическую работу, может готовить восстание, сочинять стихи или разрабатывать философскую систему. На свободе, обремененный заботой о хлебе насущном или о приобретении собственных рабов, он вынужден оставить эти занятия.
Мы делаем карьеру ради свободы, которую дает высокое положение в обществе, но, поднимаясь по служебной лестнице, все больше расширяем круг своих обязанностей, увеличиваем тяжесть лежащей на нас ответственности, которая чаще всего непропорциональна вознаграждению. Мы жалуемся на переутомление, недостаток досуга, потребительское отношение к нам семьи и общества, но, как старая ездовая собака, никому не уступим место в упряжке.
Врастание в систему оборачивается отсутствием свободы, выламывание из системы — тем же самым, ибо абсолютная свобода парадоксальным образом совпадает с абсолютной несвободой. Свободный выбор одинаково неосуществим в ситуации Адама, выбирающего жену, и в ситуации буриданова осла, выбирающего между двумя равновеликими охапками сена. Система ставит человека в положение Адама, отсутствие таковой — в положение осла.
Проблема Великого Инквизитора в том, что бог показал себя нерадивым тюремщиком, оставив человеку возможность выбора. Проблема Гамлета в том, что для него бытие и небытие — равноценные альтернативы. В развитии европейской культуры переход от платонизма к экзистенциализму занял несколько столетий. В творческой биографии Шекспира он уложился в одно десятилетие, между тридцатью («Ромео и Джульетта») и сорока («Король Лир»). Ромео, отправляясь на бал, где ему предстоит роковая встреча с доселе неведомой Джульеттой, произносит следующую примечательную фразу: «Пусть тот, в чьих руках руль, направляет мой парус». Юные герои этой трагедии, шуты Фортуны (fortune's fools), ничего не совершают по своей воле (не исключение два невольных убийства) и в конечном счете приносятся в жертву ради системных целей — прекращения давней вражды между кланами. Гамлет отражает промежуточную стадию, на которой герой впервые испытывает сомнения в том, что быть слепым орудием судьбы — предназначение, достойное человека.