Многие поколения превратно толковали историю Гамлета как трагедию склонного к рефлексии человека, попавшего в обстоятельства, требующие решительных действий. Вообще этот герой казался странным и действительно был таким для людей, воспитанных в традициях платонизма. Будь он персонажем Сартра или Камю, никто не нашел бы в нем ничего странного, и он мог бы занять свое законное место рядом с Посторонним и Самоучкой. Однако до появления этих последних оставалось, ни много, ни мало, триста пятьдесят лет, а пока «нерешительный» Гамлет был одиноким безумцем, уничтожавшим, следуя античной версии безумия как противостояния судьбе, крыс-конформистов вроде Полония и Лаэрта, Розенкранца и Гильденстерна. Эти импульсивные действия, впрочем, не были окончательным ответом на вопрос, существовать в системе или противостоять ей. Кризис наступил после встречи с норвежской армией на марше.
На вопрос о цели похода норвежский капитан ответил, что таковой является кусок польской земли, который не стоит и пяти дукатов, а ему, капитану, и даром не нужен. Но станут ли поляки защищать эту землю? О да, они уже выдвинули свой гарнизон. И глядя вслед шагавшим навстречу смерти десяти тысячам, что едва ли найдут достаточно места на отвоеванной земле, чтобы похоронить своих мертвецов, Гамлет подумал, что по сравнению с этим широкомасштабным абсурдом его собственная миссия не столь уж абсурдна. С этой минуты в его действиях не усматривается ничего личного: тот, в чьих руках руль, направляет его парус к жертвенной смерти во имя прекращения давней вражды между датской династией Гамлетов и норвежскими Фортинбрасами.
Итак, путь был пройден лишь наполовину. Завершить его предстояло другим шутам Фортуны — дословно повторенное, это определение теперь отнесено к безумному Лиру и нежной Корделии, одновременная смерть которых столь же ужасна, сколь и бессмысленна, абсурдна уже тем, что настигает не любовников, а отца и дочь. Если в эпилоге «Гамлета» звучит триумфальный марш, то «Лир» завершается похоронной процессией. Это, как сказано в трагедии, история, поведанная идиотом, полная шума и ярости, не имеющая никакого смысла. Это решение гамлетовского вопроса в пользу небытия — отказ от всего, что до сих пор составляло смысл жизни.
Быть в системе или не быть в ней — такой дилеммы на самом не существует. Человек — плод развития наложенных друг на друга в ходе эволюции биологической, социальной, метаэкологической систем (эстетической, этической и религиозной экзистенции, в терминах Кьеркегора). Освобождение от любой из них означает разрушение личности, а не ее созидание. Единственно доступная свобода в том, что человек принадлежит разным системам и ни одной из них полностью.
Так наши отдаленные предки, девонские кистеперые рыбы, освоив пограничные местообитания между водой и сушей, смогли избежать тупиковой специализации, сохранить эволюционную пластичность и дать начало нескольким стволам четвероногих животных.
Не столь отдаленные предки были приспособлены как к древесному, так и к наземному образу жизни. Их эволюция шла в сторону расширения ресурсной ниши, освоения новых местообитаний. Развивая социальные структуры, они черпали духовную силу в культе природы.
Интуиция не подвела наших предков: для устойчивого существования необходимы три опоры: природа, социум, духовный мир. Каждая из этих систем в отдельности может поглотить человека, как кит Иону. Так индейцы Амазонки слились с природой и остановились в своем социальном и духовном развитии. Древние египтяне слишком глубоко погрузились в метафизику. Древний Рим сделал своим фетишем величие государства. Более успешно развивались цивилизации, которым удалось сохранить равновесие на грани систем. Метафизическая идея равенства всех людей перед богом помешала осуществиться платоновской утопии тоталитарного государства. Киники и романтики, выступая против подавления личности социумом, искали опору в природе. На базе романтизма возникло природоохранное движение, противостоящее угрозе экологической катастрофы.
Искусство истории, по-видимому, заключается в поддержании подвижного равновесия между полярными концепциями свободы. Приняв платонизм как философию жизни, человек накладывает на себя разнообразные самоограничения. Философ заявляет об ограниченности чистого разума. Поэт втискивает любовь в прокрустово ложе сонета. Вельможа превращает жизнь в бессмысленный ритуал. В какой-то момент их дети должны отбросить весь этот хлам, иначе жизнь становится настолько предсказуемой, что и жить не стоит. Путь, указанный Платоном, привел к естественному завершению — закрытию просуществовавшей тысячу лет платоновской Академии.