Плачем мы, взойдя на эту сцену, полную шутов. Нас пеленают — свирепое и, в сущности, беспричинное лишение свободы, которое наложит отпечаток на всю последующую жизнь. Нас дисциплинируют в детских учреждениях. Нас женят, лишая свободы полового выбора. Мы попадаем в служебную колею, из которой нет выхода. Мы обрастаем долгами и едва успеваем (или еще не успеваем) расплатиться, как нас уже хоронят. Ну, разве не трагикомическая история, рассказанная идиотом?
Блажен тот, считал Пушкин, кто в двадцать лет был франт иль хват, в тридцать выгодно женат и к пятидесяти расквитался с долгами. До тридцати не спеши, советовал Гесиод, но в тридцать долго не медли. Лет тридцати ожениться — вот самое лучшее время. Этот стереотип сохранялся более двух с половиной тысяч лет (в Спарте подобная периодизация жизни была закреплена законодательно). Первая часть жизни отводилась на усвоение основных запретов. Затем следовал недолгий экспериментальный период относительной свободы. Все события классического романа укладываются в него и завершаются гибелью героя или его женитьбой. Зрелость, консервативная часть жизни, была посвящена выплате общественного долга. Романная роль отца семейства сводилась к контрольно-ограничительным и репрессивным функциям (запретам на скороспелые браки детей, лишению наследства и т. п.). Творчество как процесс, требующий свободы, естественно ограничивалось экспериментальным периодом и завершалось с наступлением зрелости (лишь отдельным гениям удавалось, подобно Сократу и Гете, продлить экспериментальный период до преклонных лет. В последнее время интерес к более зрелому герою знаменует расширение возрастных границ экспериментального периода, своего рода революцию в искусстве жизни).
В индивидуальном развитии человека сжато повторена историческая периодичность. 3. Фрейд выделил несколько пиков активизации сексуальной сферы, первый из которых приходится на младенческий возраст, когда человек ускоренно проходит природный этап своего эволюционного пути. Младенческая сексуальность распространяется на различные физиологические отправления. Даже позднее, во второй — подростковой — фазе сексуальность еще слабо канализирована и может быть легко извращена. В той или иной форме переживаются личные сексуальные революции, чаще всего происходящие до и после оптимального репродуктивного возраста (около 27-37 лет), т.е. в 20-25 и 40-45 лет. Социальная активность максимальна в 12-17 лет, когда в подростковых группах устанавливается иерархия, близкая к биосоциальной, и в 45-50 лет, когда человек приближается к кульминации своей социальной карьеры. Метаэкологическая периодичность, как правило, антиподальна по отношению к социальной, с более или менее отчетливыми пиками около 20-ти и после 50-ти.
В поисках равновесия обретают функциональный смысл дуализм и триединство человеческой души. Природный человек действует в сфере репродуктивных отношений, сменяя в течении жизни роли любовника, мужа, отца, деда (аналогичные им в женском варианте). Социальный человек осваивает ролевую структуру общественной системы. Метафизический человек строит пирамиду культуры и находит в ней нишу для духовной жизни. Искусство жизни, по-видимому, заключается в том, чтобы максимально реализовать потенции, заложенные в ее естественном ритме. Повторяемость периодов позволяет человеку быть поочередно платоником и киником, спинозистом и романтиком, изведать фаустовское ощущение повторной жизни.
Платоническая модель жизни должна быть уравновешена кинической моделью, в которой стремление к свободе, возрастающее с развитием человеческой личности, определяет цельность существования, соединяя все его компоненты — страдание, любовь, противостояние смерти.
Глава 6. ПРОДУКТИВНОСТЬ
Когда бы знали мы, из какого сора растут стихи, не ведая стыда, то, надо думать, потеряли бы интерес к поэзии. Но в том и заключается работа системы, что продукция на выходе имеет более высокую организацию, чем сырье на входе. Это справедливо как для экосистем, производящих живую материю из неживой, так и для эго- и метаэкосистем, создающих духовную жизнь, используя биологический материал. В этой главе будет показано, сколь сложные метаэкологические конструкции могут быть воздвигнуты на основе элементарных переживаний, связанных со страхом смерти и стремлением к продолжению рода.