– [Вот, пожалуйста, проходите! Говорю же, удивительный человек – почти не выходит из палаты теперь, но все знает!] – Женщина что-то болтала, потом ойкнула и, пропустив Агнию в комнату, поспешно удалилась. Агнии показалось, что, она сказала что-то вроде: «я скоро вернусь» в конце.
Она замерла у изножья постели. Слева было окно, справа – дверь. Солнце освещало древнюю, покрытую старческим пухом сухую голову на высокой подушке. Человек в постели смотрел на нее, и морщинки вокруг глаз и сложенных в усталой улыбке губ были теми самыми, что были во сне. Агния хмурилась, сунув руки в карманы куртки. Из вещей у нее с собой была лишь небольшая сумка, которую она оставила в аэропорте: она думала приехать, разочароваться в реальности своих умений и уехать, чтобы добровольно лечь в психиатрическую клинику. Теперь же она не понимала: куда ей ложиться?
– Я жить много, – голос старика был тихим, тенью голоса из снов. – Видеть война. Знать чуть русский. Для тебя.
Хотелось выбежать, кричать, броситься куда глаза глядят! Прочь, пока усталость, смертная усталость не скует мышцы. Упасть на землю, врасти в нее, перестать быть человеком – проснуться падающей звездой. Агния шагнула к изголовью и, не понимая того, достала камень из кармана. Если ее кошмар – это прошлое, возможно, сама судьба привела ее теперь сюда ради мести? Череп старика казался таким же хрупким, как череп ребенка.
– Как всегда, да? – у него были зеленые глаза. Он смотрел на нее и улыбался. Ни тени страха не было на его лице.
Агния отступила. Рука ее опустилась, и камень мягко выскользнул из пальцев. Если кошмары и сны – это прошлое, то глаза у палача девочки были черными. Совсем как у нее.
– Все мы видеть звезды. Быть звезды, – Пауль закрыл глаза. Он видел многое. И теперь, когда, наконец, спустя множество разных исходов, человек в его комнате увидел звезды, услышал их… он мог успокоиться. Бесчисленная череда опущенных на голову камней и других орудий прервалась. Пауль мог проснуться ото сна, где он был то девочкой, то стариком, то героем романтических историй и снова стать кометой.
Дом осени
Осень. Она подкралась незаметно и вдруг ударила мягкими лапами по спине – словно мышкующая лиса. Только что светило яркое солнце, почти по-летнему теплое, и вдруг пошел дождь, налетел и смешал зеленые листья с опавшими желтыми холодный ветер. И легкое платье, пестрое и воздушное, мгновенно промокло и потяжелело, а завитые с утра волосы вытянулись и прилипли к лицу и шее. Стало промозгло и ужасно неприятно в сандалиях на босу ногу шагать по мокрой плитке Арбата. И она, как всегда забывшая дома зонт, нырнула в ближайшее заведение. Им оказался паб.
Обстановка оказалась приятной: гармонировала с ее настроением. Позади были выпускные экзамены, теперь она была дипломированным бухгалтером – впереди ждал поиск работы или, может быть, теплое местечко в маминой компании, по знакомству. Все было предопределено, и эта уверенность в будущем рождала в ее душе спокойное, приятное ощущение довольства, практически счастья. Видела, как проработает на одном месте несколько лет, наработает стаж, пойдет на повышение, встретит достойного, как говорит мама, мужчину… да, все складывалось прекрасно. И в пабе было тихо, спокойно: желтоватый свет поблескивал на отполированном дереве столов, стульев и украшений интерьера, насыщал золотом разноцветные этикетки, наклеенные на зеркало по правую руку от входа. Она окинула себя придирчивым взглядом: вытянутое узкое лицо, темные запавшие от переживаний глаза, бледная кожа, усеянная красноватыми следами сосудов и недавних прыщиков. Юность, почти оформленная во взрослость. Промокшая, улыбающаяся, уверенная в будущем.
Когда-то ей нравилось рисовать. До сих пор она рисовала по вечерам или по утрам – когда было время – какие-то свои миры и образы. До университета мама позволяла дочери мечтать и фантазировать о том, чтобы стать дизайнером, даже водила ее в художественную школу и всячески развивала творческую жилку своего ребенка. Зачем? Маме казалось, что творческое хобби придает женщине шарм, загадку, большую притягательность в мужских глазах. У нее никогда не было и мысли, что ее дочь станет голодной художницей, которая к тому же наверняка сопьется или будет наркоманкой – иного будущего у творцов в глазах строгой Юлии Валерьевны не было. Но, как хобби, рисунки должны были стать изюминкой ее чада.