– Почему? Тебе же хочется.
– Это вредно. И… мама не разрешает, – она почувствовала, как краснеют уши.
– А маме и не скажем, – он хохотнул. И зачем она вообще подсела, начала эту дурацкую игру? Они были будто старые знакомые, но не знали друг о друге ничего. Так ведь? И все же он смотрел так, сидел так, говорил так, словно знал о ней все и ждал ее этим днем. Будто бы они договорились о встрече когда-то давно, так давно, что она и сама забыла об этой договоренности.
– Хорошо… – неловкое согласие и очередная попытка набросать черты лица. Теперь в профиль: он повернул голову к окну, и его глаза разбились разноцветными искрами витража. А ведь сам витраж был какой-то простецкий, мещанский: ромбики, примитивные листья непонятного плюща, смеющийся гном в зеленом костюмчике и с рыжей бородой. Но в глазах человека напротив это все оживало, становилось другим. Ее рука дрогнула. Портрет снова был слишком мертвым.
От необходимости в очередной раз шуршать страницами ее спас подошедший работник. Он выставил перед ней стакан с пенящимся напитком цвета темного вина, а перед ее собеседником – кружку привычного ее восприятию светлого. Когда-то, пока мама и папа не развелись, у отца каждый вечер был такой стакан. Мама называла его алкоголиком и ругала на чем свет стоит и тогда, и до сих пор. Но пиво… оно казалось ей всегда необыкновенно красивым в граненом стакане.
– Ну, что, за счастье? – Он снова усмехнулся, с живостью подаваясь вперед и подхватывая свой напиток. Она с опаской подняла свой. Пить с кем-то, да еще и незнакомым!.. какая опрометчивость, что ей скажет мама! Да пусть скажет что угодно. Сегодня она хочет понять, чем постоянство отличается от счастья, если отличается.
Эль оказался необыкновенно вкусным. С легкой горечью, пощипывающей язык, наполненный вишнями, будто бы черешнями даже, яркий и теплый по своему оттенку. Восприятие цветов, черт, звуков смешалось со вкусовыми ощущениями. Эль звенел, журчал перекличкой задорных воробьев в ветвях цветущей вишни. Это был вкус чего-то радостного, вроде бы уютного, хотя и не связанного с домом. Что-то далекое, приятное.
– Нравится, – он не спрашивал: был доволен своим попаданием. И она кивнула и вдруг рассмеялась. У эля был вкус этого человека. Нечто родное, знакомое и при всем том напрочь позабытое.
– Можно я буду называть тебя Рафаэлем? – Чувство жизни, ощущение, как игра и фальшь превращаются в нее, наполнило до краев.
– Конечно, меня же так и зовут. Будешь моей Марией?
– Это мое имя. А почему Мария?
– Магдалена или Богоматерь. Две грани и все же очень близкие образы. А почему Рафаэль? – Он прищурился. И в лучах расходящихся морщин таилось нечто высокое, странное, светлое.
– Потому что художник. И ангел, – ей стало немного неловко от своего выбора имени для него. Оно было гораздо более чужим для родного языка, чем имя, выбранное им. Хотя к смуглой коже и каштановым волосам оно подходило. Он и сам был словно бы чуждым этому месту, этой стране. Даже, может быть, миру.
Они посидели еще. Чем меньше оставалось эля в стакане, тем живее и свободнее выходили у Марии линии в блокноте. Ей удалось поймать свое чувство, которое она испытывала к Рафаэлю и, хотя само оно все еще было ею не изучено, оно покорно перетекало через ее руку, по карандашу – в рисунок. Цвет у нее был всего один – серого НВ, но казалось, что вот видны отблески зеленого на волосах, красного – на щеках, а глаза, медовые от природы, искрятся рыжиной бороды потешного гнома. Мария попросила еще стакан эля, когда работник паба проходил мимо. Ей показалось, будто он ей как-то по-особенному улыбнулся, а потом – и это совершенно точно – назвал красавицей. И она рассмеялась, легко и непринужденно. Тень мамы, которая все это время сидела с ней за партой, за столом, ходила с ней по дорогам, неожиданно растаяла. Кто сказал, что эти люди – недостойные? В каждом из них кипели чувства, эмоции, как в ней самой. Они были живы, и уже это делало их достойными.
– Ишь, разошлась. Смотри – до дома не дойдешь, – Рафаэль потягивал все тот стакан, не торопясь, наслаждаясь. Ему нравилось, как все складывается. Просто потому, что он любил, когда люди, растоптанные, потухшие, залитые дождем вдруг разгорались ярким пламенем.
– Тогда, может быть, к тебе? Ты ведь неподалеку живешь, – почему-то Мария была в этом уверена. Она уже бывала у него дома, когда-то очень давно. Это была квартирка под самой крышей, в спальной, которая была дальней комнатой из двух смежных, в левом углу по стене с окном была перманентная течь. Рафаэль был писателем, а потому эта течь не волновала его, разве что в очень сильные дожди или по весне, когда снег таял.